Вы свободны

— Вильгельм Хозенфельд. Кажется, так зовут того немца. — Вильгельм, — прошепчет Владек бескровными губами, словно в болезненном выматывающем полузабвении, следом за хмурым Ледницким, который упрямо смотрит в рдеющее у кромки горизонта закатное небо, стремительно стекающее в блестящий антрацит самой беспокойной ночи в его жизни — крылья Гипноса не коснутся сегодня мечущегося духа пианиста. Он придет, сорвется прямо посреди концерта, наплевав на недоумевающую пеструю публику и рояль, темнеющий четким контуром на сцене в свете ослепительно ярких софитов. Ничего сейчас не может быть важнее, чем раздирающее грудь желание увидеть. У его игры один лишь главный слушатель, замерший в одуванчиковых проседях воспоминаний мраморным изваянием на уцелевшем после бомбежки стуле, и волшебный фонарь лунного серпа Селены, пробивающийся сквозь треснувшие мотыльки-стекла опасно-безопасного убежища. — Вы знаете этого человека, пан Шпильман? Конечно же, он знает! Знает, не может забыть и не вспоминать в суе в тяжелый предрассветный час у распахнутых настежь окон своей квартиры… своей раненой летящим в небе журавьим ключем души. Невозможно вытравить из головы светлый, поддернутый голубизной формы образ нежданного спасителя, вырвавшего его из цепких объятий призрачной зимы, сухо клюющей в губы беззубым хладным ртом, кипящего смолой и кровью вира Ареса и Танатоса, мчащегося на изголодалом вороном коне по обгорелой земле Варшавы с потухшим факелом в руке. — Вы точно уверены? — Без сомнений. Владек не может его не узнать, хотя от прежнего элегантного офицера остались одни лишь глаза — лазурные, невыносимо яркие и живые — на блеклой, стянутой коже с синими прожилками, разлитых под ней реками вен. Серое измученное тело, натянутое на выпирающие от худобы кости, а внутри — сильный дух надвигающейся летней грозы, все еще несломленный, но близок к падению, нерушимый, но готовый, вот-вот, окунуться в пучину подземного царства, сочащегося смрадом с застенков маячащего впереди миражом советского концлагеря. Обратная селекция во всей красе, вновь стремящаяся забрать у него самое дорогое, как будто мало ей того осиротевшего, рыдающего на пустынных улицах гетто Владека. — Владислав…? — Да. Это я… Вы в порядке? Запалые щеки и скулы дергаются, пронизанные истончившимися ниточками во истину стальных нервов. Улыбка легкая и смущенная прячется в треснувших уголках губ. От пронзительной иронии сбитым сердечным ритмом пробегает лихорадочный озноб. — Не совсем. Вы… поможете мне? Владек, до боли вплетая пальцы в ржавые прутья решетки, кивает головой, скупо выражая решимость лечь костьми и вытащить пленника до того, как его хребет будет перебит, а тело превратится в пепел, удобрение для колосящихся на полях посевов стонущей Геи. Вильгельм, словно застрявший в лазе стены мальчик, вложивший в его руки свои ладони и умоляющий вытянуть поскорее, пока тесная ловушка не обратилась холодной могилой, последним пристанищем. Он не позволит в этот раз сонате жизни затихнуть на третьем ударе пульса под чуткими пальцами безнадежно влюбленного пианиста. Ни за что на свете! Ему бы толику теперешнего пламенного стремления тогда — раньше, ради спасения семьи, умчавшейся в вырий Ахерона в пахнущих удушающим хлором тесных вагонах, под завязку, до невозможности вздохнуть, заполненных живыми «дровами» для немецких крематориев. Но те призраки памяти мертвы, отмучившиеся, дважды испившие из Лету забвения и отправившиеся на перерождение, а Вильгельм… жив, отделенный от него эфемерной политической стеною, оказавшейся крепче гранита. Все есть правильно и справедливо, по заслугам… но он категорично не согласен с жестоким плетением мойр — Клото, Лахесис и Атропос — сидящих в лавровых венках и предрекающих всякому иль обманчивое счастье, иль скорую погибель. Спасительный образ немецкого офицера в голове с каждой слезно выпрошенной встречей обрастает новой реальностью, распускается в сердце крохотными цветами немого восхищения и томного трепета. «Я не сделаю вам ничего плохого!» Кто же знал, что простые слова тогда так заденут, станут единственным утешением в часы пребывания в облущенных перегородках тесной пыльной антресоли на чердаке. Сейчас он словно знакомится с ним заново, не верит, что у него такое простое человеческое имя — «Вильгельм» — не имеющее ничего схожего с могучими титанами, держащими на своих руках небо и приносящими людям украденный у богов огонь. И все же, благородный смертный наказан не менее мучительно, нежели прикованный к скале Прометей, дожидающийся ниспосланного ему кровожадного орла. Владек использует свою славу и связи, как разменную монету, как вмурованное в стену с помощью глины серебро, ждавшее, когда же о нем вспомнят, чтобы заплатить перевозчику за переправу туда, где живым не место. Ему ли, перешедшему в одиночку замерзший Коцит, отзывающийся глухими рыданиями и стонами загубленных душ под ногами, бояться подземное царство? Он играет неистово, на последнем надрыве, чтобы имя его было на слуху, чтобы звучало той самой лирой, растрогавшей властного бессердечного Аида, среди надменных вершителей судеб военнопленных, взирающих с вершины Олимпа для победивших… и добивается своего. Друзья считают, что Владек влюблен — впервые и совсем неожиданно, с горячностью присущей больше юношам, вкусившим виноградный хмель на празднике Диониса. Лишь Ледницкий не верит, что это «спасение» немца больше, чем простая формальность польского интеллигента. Хотел ли он быть благодарным Хозенфельду? Без сомнения! Тысячу «да» в ответ! Но… если бы его толкала на это одна лишь безликая, ужасающая в своем равнодушии благодарность — да накажет его Оркус, бдящий исполнение клятв! — то не дрожал бы он каждый раз, как смоковница, у полумрачной камеры, вглядываясь в черты ставшего до невозможности необходимого человека, стоявшего напротив него. — Вы сыграете мне еще… когда-нибудь? — С радостью. Освобождение приходит под конец знойного лета на первые пожелтевшие острия медовых трав и звон лилово-сапфировых цикад в зенитной августовской горячке. Гелиос, застывший в слепящей золотой колеснице над головами, палит нещадно, как и тогда на площади Перевалочного пункта, на беду для жаждущих, опустошенных и разбитых тяжелой работой и гонениями евреев. Бюрократический Цербер, скалясь в три слюнявые пасти с черными злобными нёбами, отпускает того, кто так и не доплыл до конца своего пути на лодке старика Харона и вернулся обратно, ведомый неслыханной ранее милостью. Вильгельм с неверием переступает высокий порог и попадает прямиком ему в руки. «Под вашу ответственность», «будет установлена слежка», «без права выезда», «на особом счету»… Владек чувствует себя, словно Орфей пришедший за Эвридикой, — они уходят вместе, не оглядываясь. Под сенью парковых деревьев он позволяет себе неловко качнуться вперед, поддаться порыву легкомысленного Эроса и запечатлеть невесомый поцелуй в уголке блеклых губ. «Братский», «дружеский», но Хозенфельд понимает все правильно и нерешительно касается его ладони своей — мозолистой и шероховатой, сильной. — Вы свободны, Вильгельм. — Только рядом с вами, Владек. Сыграете мне вечером? — Обязательно. Владек еще не раз потревожит белые с черными росчерками клавиши под лунным серпом Селены в просторной комнате их жилища… Посвятит всего себя лишь ему одному.