His own Sun

Все пошло как-то не так с самого дебюта. Не то, что бы Донван недолюбливал Хесона, но его странные взгляды, полуулыбки и вечно смущающееся лицо, сначала конкретно обескураживало, а потом начало немного раздражать. Тот факт, что роль главного вокалиста у Донвана забрали и отдали никому иному, как Шин Хесону, тоже подливал керосина в лампу, но... Все меняется. И они подружились. Привыкли, постепенно узнавая все больше и понимая все чаще. Стерлись друг о друга, из острых камней превращаясь в идеально гладкие стеклышки. А потом все исчезло. Нет, осталась та же дружба, помощь и взаимовыручка, но исчезло нечто важное. Никаких лишних прикосновений, улыбок в его сторону. Остались только долгие, молчаливые взгляды, тяжким грузом падавшие на плечи Донвана. Темный цвет стал неотъемлемым атрибутом нежной кожи вокруг почти лисьих глаз. Уголки губ, словно заражаясь унынием опускаются вниз, придавая лицу схожесть с Пьеро. Как только остальные уходят с Хесона словно спадает маска надуманного счастья, и он снова становится похож на сгусток уныния. Донван видит. Донван никому не говорит и пытается помочь. Но Хесон только отшучивается. А дальше наступает третья стадия. И на Донвана уже почти не обращают внимания, разве что только с упреком. Теперь Хесон никогда лично не обращается к Донвану - всегда просит кого-нибудь передать ему, то, что надо. Разговоры на личные темы, искренность, улыбка... Когда Донван последний раз видел или говорил с Хесоном начистоту? И Донван тускнеет вместе со своим солнцем, но словно в музыкальном каноне, опаздывая на шаг. Все хорошо, все в порядке. Единственное отличие - Донвану гораздо легче скрыть свои мысли - его улыбка широка и до зубовного скрежета автоматична. В какой-то момент нижняя партия срывается, путается и трансформируется в аккомпанемент: поддерживая и выравнивая Мелодию. А до Донвана доходит. Хесон - не просто Хесон. Это его личное солнце. Смятение и грусть, разъедающее его сердце последнее время в мгновение ока формируется в четкое желание защищать. Защищать, закрывая своей спиной от всех бед на свете. *** Донван ловит Хесона в пустующей гримерке, после выступления. Закрыв дверь и прислонившись к ней спиной, судорожно дышит, пытаясь оформить свои плутающие далеко мысли. А все потому что, случайно взглянув на лицо согрупника, Донван видит для себя откровенно новые, завораживающие и прекрасные черты. Наваждение рассеивается, едва он слышит чуть хриплый ледяной тон, от которого мурашки скачут табунами, но решительности только прибавляется. - Ты что-то хотел? - Да. И ты дослушаешь меня до конца, - Донван, под удивленно-настороженным взглядом Хесона, подходит ближе, не поднимая головы. - Чон Пильге, ты можешь считать меня чокнутым психом или просто идиотом, но я должен тебе это сказать, - Донван нервно сглотнул подступивший комок в горле, - Я не могу без тебя. В моей голове уже несколько лет зрело четкое желание защищать тебя...- голос сорвался на шепот, - обладать тобой. Мне было плохо, я уверял себя в том, что это просто депрессия - Хесон опустил голову, еле заметно дрожа, и сжал край пиджака, - Но это намного больше. Это больше чем наваждение, больше простого увлечения, я... - Ким не успел договорить, так как молчавший до этого вокалист мгновенно подлетел к нему и со всего размаху залепил пощечину. Резкий звук прорезал комнату, заставляя Донвана молчать и ошарашенно смотреть на такое родное лицо, полное сейчас слез и обиды, плескавшейся из глаз. - Я... заслужил. Но... - договорить ему не дали и во второй раз. - Я ждал твою нерешительную задницу почти пятнадцать лет! - под конец предложения голос почти сорвался, - И ты считаешь, что вот так просто все получишь? Что придешь, признаешься, а я растекусь лужицей?! Ким Донван, такое бывает только в сопливых сериалах, в которых ты иногда показываешь свою наглую морду! Была бы возможность, я бы разъебал тебе все лицо... - с этими словами Хесон вылетел из комнаты, стремительно умчавшись в общую гримерку их группы. А Донван стоял и не верил своим ушам. Приложив руку к щеке, он улыбался, словно ребенок, а голове крутилась одна и таже фраза "Я ждал...." Опомнившись, Донван кинулся за главным вокалистом, сбивая с ног мальчишку из стаффа, коротко извиняясь и, уже чуть успокоившись, но так же уверенно пошел в гримерную. Он открывает дверь и через чур громко закрывает ее, пропустив мимо ушей Эриково "Да вы что, сговорились сегодня?". Хесон стоит в углу и складывает вещи в рюкзак, лежащий на коленях у Чонджина. Собственно, кроме них четверых в комнате никого больше не было - Мину и Энди слиняли сразу после записи. Донван сжимает и разжимает кулаки. А потом резко подходит и разворачивает Хесона на себя, заводя его руки за спину и чувственно касаясь губ старшего своими. Обалделый Эрик даже сказать ничего не может, лишь умный Джини хватает лидера за руку и уводит из гримерки. Пильге молчит, застыв, словно статуя. А Донван, обхватывает его губы так нежно и трепетно, словно Хесон - самая большая драгоценность этого мира. Но для мира Донвана это и есть так. Чон пытается освободить руки, дергаясь в руках Донвана, как свободолюбивая птица, заточенная в клетке. И Донван отпускает, решая что нельзя удерживать Хесона силой. Но вместо ожидаемых ударов и потоков ругательств, он чувствует лишь крепкие, отчаянные объятья и первый, искрений всхлип куда-то в район шеи. Хесон хватается за Донвана, как за пресловутую соломинку, ища защиты прежде всего от самого себя. Потом, опомнившись, он подумает, что сдался слишком рано, но сейчас это интересует его в последнюю очередь. А Донван, прижимая свое солнце к себе тихо шепчет: - Прости меня, Пильге... Я восполню эти годы с лихвой, только... Свети для меня. Только свети. А позже он скажет, как сильно его любит.