... того, где ты меня не ждешь
12 апреля 2020 г., 17:00
— Я устал ждать! Двенадцать лет ждал! В Азкабане!
Сириус кричит и дышит тяжело, это отнимает у него слишком много сил. Он едва держится на ногах, с таким же успехом на нём самом держится тюремная роба. У Сириуса серое изнеможённое лицо и впавшие чёрные глаза. В этих глазах плещется адская смесь злости, отчаяния и застарелой горечи. Глаза Сириуса тоже кричат, только гораздо пронзительнее. Они оглушают Ремуса, и он отступает.
Ремус пытается объяснить все детям, рассказать им правду. Он хотел бы вообще всё рассказать, и одновременно обо всем промолчать. Прошлое, восставшее из мертвых, уже хрустит его костями, вдавливает в пол, он путается в мыслях и смотрит только Гарри в глаза.
Бросить даже беглый взгляд на Сириуса он не может.
От Блэка осталась только половина, его трясет, он не стоит на месте и вставляет в рассказ резкие громкие фразы. Звук родного, до боли знакомого голоса, выученного до мельчайших изломов, с мелькающими в словах нотками хрипотцы заставляет Ремуса сбиваться с мысли и нервно дёргаться. Он не может смотреть на Сириуса, а Сириус смотрит. Бешено бегает взгляд с Гарри на Люпина, с Люпина на Петтигрю и так по кругу. Ремус чувствует этот взгляд каждой клеточкой, мурашки разбегаются от шеи по всему телу, и Ремусу хочется бежать. Он знает, что Питер тоже чувствует это — необузданную дикую мощь, волнами расходящуюся от Блэка. Так чувствуешь себя, выходя лицом к лицу с опасным голодным зверем.
Ремус сглатывает. Может быть, этот хищник его сегодня не тронет.
Сириус говорит о Джеймсе, и Ремус слышит, как его душит та боль. Люпин долго ждал, что когда-нибудь настанет день, и всё пройдет.
«Всё проходит, Луни. Пройдет и это», — Джеймс обнимает его за плечи, и они сидят у самого края Астрономической башни, пока Снейп валяется в Больничном крыле, а над Хогвартсом встает солнце.
День настал, все прошло. А потом вернулось сторицей. И Ремус в тайне мечтает о том, что это дурацкий отвратительный кошмар, и вот сейчас, буквально через пару мгновений, он проснется в своей старой квартирке, в Уэльсе. И никаких газет, писем от Дамблдора, уроков и мальчиков с отцовскими замашками. Никаких крыс и, святой Годрик, никаких школьных друзей. Потому что Ремус не знает, как теперь жить с разрастающимися в груди виной и горечью. И он уж точно не представляет, как смотреть на Сириуса.
И не представляет, как не смотреть.
— Орете друг на друга, словно старые супруги.
Ну вот уж действительно, только этого злобного ублюдка сейчас не хватало. И комментариев, от которых у Ремуса начинается легкий тремор рук.
Сириус будто не замечает в словах Снейпа ничего лишнего. И личного. Ремус не может прочитать среди его острых фраз хотя бы что-то о его чувствах. Ремус не уверен, что теперь он вообще когда-то сможет «читать» Сириуса. Может быть, он и раньше только думал, что знает его?
Снейп летит в стену, а в жизни Ремуса всё летит к чертям с бешеной скоростью. Он идёт по туннелю со школьниками и не смеет оторвать глаз от Петтигрю. Не смотреть на Гарри и Сириуса. Не думать о Джеймсе и Сириусе.
Он настолько сосредоточен на том, чтоб не думать, что забывает о главном.
Тело становится сильнее с каждой минутой, но Ремус слишком занят, чтоб заметить это.
В тот момент, когда трансформация подбирается к его разуму, он находит глазами огромного чёрного пса и думает, что бредит.
Потому что даже во сне полную луну он встречал один уже много лет.
«Дай угадаю, двенадцать?»
* * *
Ремус ловит себя на том, что в очередной раз медитирует над остывающей кружкой с дешевым отвратительным кофе, который терпеть не мог и пил очень-очень редко. Но отвратительный он только на его непритязательный вкус, когда-то некоторым очень даже нравилось крепкое варево в его исполнении. Ремус предпочитает травяной чай, но когда тебе девятнадцать, и ты впервые до беспамятства влюблен, чего только не сделаешь, что порадовать. За окном угнетающе тихо и темно. Как и всегда, впрочем. Только сегодня волк ворочается внутри, скулит и скоблится где-то в районе солнечного сплетения, и Ремуса от этого немножко трясет. Ему некомфортно в собственном доме, но от себя никуда не убежишь. Даже если пытаешься каждый день на протяжении тринадцати лет. В единственной комнате грохочет оконная рама. Ремус вздрагивает, но продолжает сидеть спиной к двери, слушая осторожные тихие шаги и едва слышное дыхание. Ремус не из тех, кто трясется за свою безопасность, поэтому чар на квартире всегда было по минимуму, а теперь нет и вовсе (по правде говоря, он бы не сильно расстроился, завались к нему в квартиру парочка Волан-де-Мортовых недобитков, чтоб полюбоваться месивом из его кишок на старом полу, но те его визитами не жалуют). Волк внутри продолжал рычать. — У тебя проблемы с защитой. Голос сзади насмешливый, но сиплый. Его хозяин явно долго молчал. Дней семнадцать, например. — А она мне нужна? Ремус спокоен. Ремус совсем не хочет сорваться со стула и упасть на колени, вымаливая прощение. И Ремусу точно не хочется стиснуть худые бедра трясущимися руками. И уткнуться лбом в костлявое плечо тоже. Ремус не оборачивается. — Перед тобой я всегда безоружен. Короткий лающий смешок, на который Ремус не знает, что ответить. Он растерян. И он восхищен. Он не знал, что после Азкабана можно сохранить способность говорить так. — Неправда. Сириус стоит очень близко, Ремус чувствует затылком его тепло. И уже ощущает, что в комнате пахнет псиной, дорогой и пылью. — Позволь мне… Сириус слишком быстро сдается, чёрт возьми. Ремус не готов, еще не готов столкнуться со своим прошлым, с тем, что оно с ними сделало, лицом к лицу. Только вот Сириусу больше не двадцать, и он не намерен бегать от разговоров. Первый раз Ремус этому не рад. Холодные пальцы накрывают его плечи, и он с трудом сдерживается, чтоб не поддаться назад. Тогда его затылок встретился бы с грязной тюремной робой, прижимая её к впалому животу. И руки Сириуса, возможно, скользнули бы ему на шею, осторожно поглаживая бледную кожу. Ремус сжимает кулаки и продолжает сидеть прямо. — Не знаю, чего я хотел больше — смерти Питера или встречи с тобой. Теперь ты знаешь всё, теперь… я думал, все сразу изменится, когда всплывет правда. И вот он — ты, а я не знаю, что сказать… Холодные грубые пальцы сжимают его плечи, а мысли Сириуса путаются, но от каждого слова несёт горькой тоской. Ремус испытывает её на языке, только не может выплюнуть. — Тогда, в восемьдесят первом, мы жили в какой-то картонной халупе на краю Лондона, а внизу жила противная старуха, помнишь? Ей не нравился шум по ночам. Ремус улыбается, и волк, наконец, затихает. Бабка приходила каждое утро и орала на весь подъезд о «невоспитанных мерзавцах», которые «совсем стыд потеряли» и «сведут её в могилу, если не съедут». — Там было так мало места, только две узких койки, старый шкаф и тумбочка. Не понимаю, почему мы всегда селились в какие-то клоповники, будто в нормальной квартире нас нашли бы раньше…. — Мы сдвигали койки в те редкие ночи, когда оба были дома. Лето было слишком душное, мы открывали окна настежь и спали голыми. Исключительно из-за жары, а не потому, что мне всегда было мало прикосновений к твоей обнаженной коже. Но когда тебя не было, я до рассвета ворочался один, укрываясь двумя одеялами и все равно мерз. — Когда тебя не было, я не ложился. Я даже пару раз пытался сварить себе кофе, такая мерзость получалась. — Удивительно, что ты вообще после этих экспериментов жив остался. Сириус тихо лающе смеется, и Ремус откидывается назад, прижимаясь к нему спиной. Пальцы Сириуса замирают по пути к шее, Люпин накрывает их рукой. И ни у кого из них не дрожат руки, нет. Турка, в которой Сириус почти пятнадцать лет назад пытался варить кофе, стоит на плите, и от её потертых боков с трудом отражается свет. — На выпускном ты так нажрался, что я был в шаге от убийства. Но пока мы тащили тебя в спальню, ты наговорил такого, что Джеймс не выдержал и сбежал. — Я только сказал, что с четвертого курса мечтал завалить тебя на каждой горизонтальной поверхности, но твоё святейшество скорее бы умерло от отравления библиотечной пылью, чем посмотрело на кого-то. Тем более, на меня. — Ты сказал, что никого ещё не любил так сильно, и так глупо. Что ты не заслуживаешь и сотой доли того, что я тебе даю. Что ты кретин, которого нужно было сбросить с Астрономической башни после выходки со Снейпом… — … но раз ты этого не сделал, то будешь терпеть меня рядом всю жизнь, ведь теперь я так просто не отстану от тебя… — … потому что знаешь, что несмотря на то, что ты злобный безответственный кобель, я тоже тебя… — … любишь. Снова стало тихо. За исключением того, что внутри вновь начал скулить зверь. Ремус закрыл глаза. — Ты ушел, ничего не объяснив. И я решил, что будет разумнее тебя просто отпустить. Что, может быть, так правда будет лучше для всех. Я думал, что больно — это видеть, как ты прячешь взгляд, и чувствовать твоё желание сбежать от меня куда угодно, хоть к самому Волан-де-Морту, лишь бы подальше. А на самом деле, больно было смотреть в твои пустые глаза в зале суда и… Комок в горле разрастается, и под сомкнутыми веками становится горячо. Ремус не может молчать, слова душат его, они копились так долго, что теперь готовы снести на своем пути все. И самого Люпина тоже. — Я уехал из Лондона в тот же день. Я просто не мог… все эти радостные сумасшедшие волшебники… мы, это мы должны были праздновать, запускать для Гарри шутихи, смеяться и пить с Джеймсом, делить на всех испечённый Лили пирог. Это мы должны были целоваться у всех на виду, обезумев от счастья. И плевать мне, что это банальная чушь, не смей мне сейчас об этом говорить. Это должно было быть наше счастье. Только не было ничего. Ни нас, ни счастья. — Ремус… — Молчи. Когда ты ушел, я думал, что лучше бы меня убили в какой-нибудь заварушке. Я всё пытался поймать твой взгляд, чтобы понять, почему. А ты ходил в черных очках. И от тебя несло алкоголем, я чувствовал это, слышишь? И я тогда подумал, может быть, ты и не хотел уходить. Но я приказал себе не строить воздушных замков. Только по ночам было всё так же холодно. И я все равно ждал, что ты вот-вот придешь. Что я сделал не так? — Я трусливый ублюдок, Ремус, слышишь? Я думал, так будет безопаснее… безболезненнее для тебя. — Ты решил, что я предатель. Поэтому вы выбрали Питера. Вы думали, что… — За тебя я боялся гораздо сильнее, чем за Питера. Тебя я любил. — Любил? Ремус не хочет слышать ответ, но все его естество застыло в напряжении, вслушиваясь в каждый вдох и выдох Сириуса, чтобы не упустить ни звука. «Молчи, молчи, молчи, молчи», — Ремус готов просто встать и заткнуть Блэку рот. Может быть, своим. — С того момента, как ты тащил меня пьяного после выпускного, мало что изменилось… Сириус говорит слишком тихо, слишком осторожно. Ремус непроизвольно выдыхает очень громко. Громче, чем следует. — Только то, что нам зачем-то понадобилось нацепить друг перед другом кучу масок, сшитых из гордости, обид и неуверенности. А ещё у тебя виски седые, а я ужасно воняю, и на этот раз — не алкоголем. Только это.* * *
— Я устал ждать! Двенадцать лет ждал! В Азкабане! Ремус резко подрывается на постели, хватая пересохшими губами воздух. Тонкс на другой половине кровати не спит, смотрит на него темными глазами. Она хорошо скрывает эмоции, почти тепло улыбаясь ему. — Ты снова звал его. Любой другой бы сказал, что в её голосе — сострадание и понимание. Только Ремус отчетливо слышит разочарование, ревность и обиду. Да, Тонкс хорошо скрывает эмоции. Только до Сириуса ей далеко. Ремус знает, что делает ей больно, когда уходит спать на диван в другую комнату. Он слышит её приглушенные рыдания в спальне, но лишь плотнее заворачивается в толстое одеяло, накрываясь с головой. Ремус устал от ночных кошмаров, бесконечного холода, сочувствующих взглядов, постоянной крови и убийств, устал от роли любящего и счастливого мужа. Устал жить. У него уже нет сил врать, успокаивать, поддерживать. Нет сил скрывать то, что он так усиленно прятал всю свою жизнь. Он любит Сириуса Блэка. Слышите, вы?! Он все ещё его любит. — Двенадцать лет ждал! В Азкабане!» — кричит Сириус. Ремус знает, почему голос у него надтреснутый, почему отчаяние звенит в нем так громко. Ремус ждал сколько? Пятнадцать? Двадцать? Двадцать пять? Ремус ждал его всегда. С отработок и свиданий, с экзаменов, подработок в баре, попоек, из Хогсмида, из Больничного крыла, с операции, в отделении приемного покоя Мунго. Ждал его долгими ночами в их старой квартирке в восемьдесят первом, ждал в комнатке, которую снимал в восемьдесят втором. Ждал каждый год из тех самых двенадцати, что он придет к нему хотя бы во сне. Ремус ждёт его сейчас, в этом чужом доме, в постели с чужой женщиной, ждёт, что вот-вот дверь спальни слетит с петель, и в проеме будет стоять Сириус, постаревший, почти седой, с бороздой морщин на лбу. И будет улыбаться насмешливо, доводя его, Ремуса, до трясучки своей невозмутимостью. Но Ремус слышит только его голос и никогда его не видит. Ремус ждет его, когда Хогвартс штурмуют. И почти чувствует его присутствие за спиной. Ремус знает, что дождался, когда встает на пути у Авады.* * *
— У вас, определенно, не все в порядке с инстинктом самосохранения, профессор Люпин. Голос за спиной слишком радостный для таких серьезных заявлений. Ремус улыбается, оборачиваясь. Он влетает в распахнутые объятия, сдавливая Блэку ребра, утыкаясь носом в ключицу. — Как же я устал тебя ждать, ты не представляешь! — Главное, что за это время ничего, совсем ничего не изменилось.
