Чистое сердце, грязные помыслы

Звезды зажигались на темнеющем небе, выкладывали широкую тропу через черное полотно. Цзинь Лин считал мерцающие точки в безуспешной попытке отвлечься. Сохранение приличий было его обязанностью и сейчас — наказанием. Одна, вторая, третья, пятнадцатая… Да хоть сотая! Цзинь Лин закусил губу, и боль немного отвлекла его. Дядя не приезжал несколько месяцев, но Цзинь Лин не имел права его в этом винить. Легший на плечи груз за годы в полной мере показал, что такое быть главой ордена. Это бремя, каким бы почетным и гордым оно ни было, поэтому капризы и требовательность сменились терпением. Порой оно было невыносимым и заставляло вскочить на меч и лететь с детства знакомой дорогой, заставляло искать уединения на Большой охоте или на Совете орденов, чтобы урвать хотя бы прикосновение. Однако это было ничем по сравнению с путем, который они преодолели друг к другу, путем, полным боли и чувств. Когда к концу часа Обезьяны доложили, что прибыл глава ордена Цзян, Цзинь Лин едва не выронил свитки из рук и силой сдержал себя, чтобы не выскочить на улицу через окно и не сорваться на бег как юнец. Каждый шаг по дороге от Цветущего сада заставлял сердце биться сильнее. Они застыли на расстоянии чи друг от друга. Дядя постукивал пальцами по рукояти Саньду, а ткани одежд матово блестели в лучах весеннего солнца. — Глава ордена Цзинь, — сказал дядя почтительно и формально. Цзинь Лин до сих пор не привык, и резало слух, что самый близкий человек, который то и дело распекал его на чем свет стоит, может быть столь официальным. Дядя выглядел так, словно его утомила не только дорога, но заодно и весь белый свет. Удивительного в этом было мало. Цзинь Лин среагировал моментально и скривил губы в ответ, в глубине души думая, что смотрел бы и смотрел на его лицо. — Признателен, что вы почтили нас своим визитом, — сказал Цзинь Лин и добавил одними губами: — наконец-то. Дядя хмыкнул, а по тени улыбки, застывшей в углу рта, Цзинь Лин вдруг понял, что был услышан. Больше не взглянув на него, дядя прошел мимо, с тихим шорохом задев его рукавом. Во время ужина Цзинь Лин смотрел на дядю, словно одурманенный — как он склонял голову, как дергался кадык после каждого глотка, как влага от вина блестела на губах. Цзинь Лин неосознанно провел кончиками пальцев по своим. Рассказ о пограничных Юньмэну землях едва ли остужал его. — И что с твоим лицом? — спросил дядя. До его выдержки Цзинь Лину было как до небесного светила. Ни один мускул не дрогнул на лице дяди, когда Цзинь Лин под столом ногой коснулся его колена. — Да так… — ответил Цзинь Лин, — ничего. Он желал его невыносимо. Стыд мешался со злостью на самого себя за несдержанность. Едва слуги покинули павильон, тотчас раздался шорох тканей — Цзинь Лин поднялся и пересел к дяде вплотную. Держа пиалу в руке, тот даже не шелохнулся, но Цзинь Лин ощутил, как изменилось его дыхание, как подернулся дымкой взгляд. — Еще вина? — спросил Цзинь Лин севшим голосом. — Пожалуй, — ответил дядя. Тогда Цзинь Лин взял кувшин и отпил из узкого горлышка. Сначала проглотил сам, а после следующего глотка он поднял пальцами подбородок дяди и приник ртом к губам напротив. Самым жестким, сладким и желанным. Дядя вдруг вцепился в его локоть и сглотнул. Тонкая струйка сорвалась из уголка губ и потекла вниз, пачкая одежды, но Цзинь Лину уже давно не до соблюдения приличий, он ничего не замечал и с головой провалился в поцелуй. Цзинь Лин льнул к дяде, как умопомраченный, подставлялся под эти руки — по их касаниям его изъела тоска, и он плавился, словно воск от раскаленного огня. — Дядя, — прошептал Цзинь Лин на ухо. Он и не скрывал желания — прошло то время, когда от одной недостойной мысли он сгорал от стыда и краснел до самых корней волос. Он собирался добиться своего и взять то, что ему полагалось. По праву, как он считал. — До чего же ты настырный, — говорил дядя, но Цзинь Лина это совершенно не обижало, потому что после каждого колкого слова следовал горячий поцелуй, который шел вразрез со сказанным, и скупой шепот: — Я тоже тосковал, — сказал он, и, будто не желая слышать в ответ нежных словечек, запечатал рот глубоким поцелуем, а после обронил короткое: — Будь тише. Но разве Цзинь Лин мог? Цзинь Лин был громким, не помогало даже зажимать рот — он стонал так, что мог взбудоражить половину обитателей Башни Золотого Карпа. Однако Цзинь Лин давно научился ставить оградительные заклинания и от тварей, и от лишних ушей. Дядя уже вытянул из волос Цзинь Лина шпильку и бережно, чтобы не задеть, снял золотую заколку. Волосы рассыпались по плечам, а следом он провел по ним раскрытой ладонью. По телу Цзинь Лина пробежала сладкая дрожь, потому что от ласки этих рук каждый раз у него щемило сердце. Он раздевал дядю, снимал слои роскошных одежд, покрывая поцелуями каждый участок светлой как яшма и бархатной кожи. От нее исходил прозрачный аромат чистоты, Цзинь Лин вдыхал его и не мог насытиться. — Лучше тебя нет никого… — пробормотал Цзинь Лин дяде в шею. Пальцы сами скользили по шраму, лаская. В ответ дядя сжал волосы у него на затылке, но с той осторожностью, чтобы не сделать Цзинь Лину больно. — Молчи уже, — буркнул дядя, но Цзинь Лин почувствовал, как сердце его громче заколотилось в груди, как ускорился поток ци в меридианах. — Сожми сильнее, — попросил Цзинь Лин. Он провел влажными губами по шее вниз, и теперь скользил расслабленным языком по неровным краям шрама. Дядя так легко подпускал его к этой отметине, и это тоже было для Цзинь Лина достижением, а сорванное дыхание — наградой. — Что? Цзинь Лин хмыкнул: — Волосы, — но дядя медлил, и тогда Цзинь Лин добавил: — мне так нравится. Он же не фарфоровый, а дядя все никак не хотел это уяснить. С Цзинь Лином он обходился столь же бережно, сколь свирепо — с темными заклинателями. Но как бы ни упирался, он делал для Цзинь Лина все, даже если сыпал ругательствами и говорил, что тот несносный паршивец. Ругательства Цзинь Лин, ожидаемо, пропускал мимо ушей, но остального хотел отдавать столько же и даже больше. Низкий стон вырвался из горла, Цзинь Лин запрокинул голову вслед за движением руки дяди. Цзинь Лин сидел на нем верхом, изводил их обоих: сосал длинные бледные пальцы, покусывал, облизывал каждый и щекотал языком нежные места между ними, обещал, что повторит это ниже, если дядя захочет, а в подтверждение слов он спускался поцелуями к животу и замирал над краем нижних одежд. Пряди давно выбились из строгой прически, Цзинь Лин распустил волосы дяди и потянул его за собою вниз. Он скучал до того сильно, что желание делало из него зверя, дикого и жадного. Стоя на четвереньках на снятых одеждах, Цзинь Лин выгнулся. Блестящие от масла пальцы скользили между ягодиц, а вскоре к ним прибавилась еще пара рук. Комната полнилась влажными звуками, темные тени плясали на стенах в отсветах бумажного фонаря. Одной рукой дядя растягивал Цзинь Лина, второй же смазывал себя. Цзинь Лин смотрел, низко опустив голову, и от зрелища этого было тяжело оторваться. Он растянул ягодицы в стороны и потребовал: — Ну же? Стыд за нетерпеливость накатил сразу же, и Цзинь Лин прикусил язык, а в следующий миг схватил ртом воздух. Дядя прижался и терся о него мучительно и медленно, крепко держа Цзинь Лина за бедра. — Не вертись, — не удержался он от замечания, но Цзинь Лин плохо его слышал, утопая в ощущениях. Такой твердый, горячий. — Стой… — выдохнул Цзинь Лин. Он покачал бедрами из стороны в сторону, заново вспоминая это чувство жара и заполненности внутри. Он хотел, чтобы дядя вошел еще глубже, поэтому сам подался бедрами назад, пока ягодицами не коснулся его живота. — Постой так. Руки скользнули по бокам, — Цзыдянь льдом прошелся по коже, — дядя обнял его за талию и прижался грудью к спине. От этого он невольно двинулся внутри, вырвав из Цзинь Лина стон. Некоторое время они стояли так, пока Цзинь Лин не стал на него насаживаться сам. — Ты слишком медленный, — выдохнул он. — А ты чересчур поспешен, — дядя ответил глубоким толчком, и Цзинь Лин захлебнулся. Дядя знал его чувствительные точки, умел даже неглубокими толчками довести до исступления. Цзинь Лин жутко ревновал его к тем временам, когда дядя еще не был его, зато был любимым клиентом борделей. Словно услышав мысли, дядя отвел в сторону волосы и поцеловал Цзинь Лина во взмокший затылок. Цзинь Лин не сдерживался, кричал и стонал вовсю, брыкался, когда казалось, что уже больше не выдержит и вот-вот взорвется, но дядя словно хватал его и оттаскивал от края пропасти, в которую Цзинь Лин так и норовил сорваться. Побороться пришлось и тогда, когда они почти достигли пика, и дядя собрался выйти из Цзинь Лина, отчитав, что иначе у того заболит живот. Тогда Цзинь Лин извернулся, обхватывая дядю в кольцо из ног, и заставил излиться в себя. Ругань он заглушил разморенными поцелуями в искусанные алые губы, и вскоре морщина между бровей дяди разгладилась. Белоснежные щеки пошли розовыми пятнами, и Цзинь Лин нежно провел по ним пальцами. Энергия в телах пульсировала, сплетаясь между собой в прочную нить, наполняла силой и легкостью одновременно. Вскоре Цзинь Лин толкнул дядю в плечо, заставив сесть. Во взгляде напротив на миг мелькнули непонимание и почти детское удивление, но Цзинь Лину мало одного раза. Он так и не слез, только привстал, чтобы удобнее оседлать бедра. Часть семени вытекла из него, и Цзинь Лин размазал его между пальцами. Дядя закатил глаза: — Смотреть невозможно, — сказал он и попытался сбросить Цзинь Лина с себя, но тот тоже знал его слабые точки, поэтому еще раз приподнялся и сел под определенным углом. Движение заставило дядю прикусить губу, а через некоторое время желание вернулось с новой силой, и тогда Цзинь Лин не дал дяде даже подняться. Цзинь Лин скакал на нем с невыносимо пошлыми звуками, не сдерживал себя ни на миг. Кожа бедер горела еще после прошлого раза, но Цзинь Лин не останавливался, словно нагоняя упущенные месяцы за раз. Дядя едва удерживал его на себе, глуша ругательства стонами. Комната и пространство сжались до мелкого пятна света вокруг них. Цзинь Лин вскрикнул неожиданно для себя, выплеснувшись дяде на живот, и одновременно почувствовал, как теплое разливается внутри. Он упал на грудь дяди и дышал так, что в легких было больно. Капли пота на коже дяди блестели в свете догорающей свечи. — Ты с ума сошел, — одними губами сказал он. Ладони легли и мягко провели по лопаткам. Они снимали с плеч самый тяжелый груз и делали самым счастливым на свете. — И пусть, — тихо ответил Цзинь Лин. Пусть он безнравственный и достойный внук своего деда, как сказали бы злые языки, но Цзинь Лин следовал правилу еще одного ордена — и слушал свое сердце.