летом чай холодный

      У Чарльза Ксавье самые нежные руки среди всех соседских дачников. В огороде ни к одному инструменту он притронуться не успевает, максимум — маленький цветник, который так заботливо взращивал не одно лето, из пластмассовой лейки полить, или спелые яблоки в саду собрать. Иногда всё проходит гладко: они с Эриком просто сидят на веранде в плетёных креслах за белым столиком, и пьют холодный сладкий чай, и пока Чарльз вслух зачитывает любую попавшую ему в руки литературу, — от научных работ по патофизиологии или психологии, и до, зачитанной до дыр, английской классики, — Эрик лениво размахивает руками, и инструменты на огороде ходят ходуном. В остальное же, неспокойное время, Ксавье просто бегает за ними по всему двору с отчаянными криками: «Эрик, я сам!», стараясь схватить в полёте лопату. Эрик забавляется, в ответ только поднимая её на трёхметровый уровень над землёй. На столике чинно ждёт своего часа деревянная шахматная доска с приостановленной партией. Консервациями тоже занимается Леншерр во избежании… нехороших исходов со стеклом, которые он успел себе нафантазировать после того, как одна из банок в первый год активного занятия дачей, вдруг не выдержала натиска уродившихся абрикосов и решила лопнуть. На самом деле, она просто громко раскололась, простояв несколько часов в ожидании своей отправки в погреб, но Эрик представил, что было бы, окажись она в этот момент в руках у непоседливого Чарльза, и запретил ему впредь приближаться к консервациям. Не надо было быть телепатом, чтобы понять, что решение окончательное и безоговорочное. Благодаря общим усилиям, дом, сад и огород всегда были в лучшем виде. Иногда Чарльзу звонили дети, обещая, что Хэнк отпустил их на выходные, и просили провести в деревне несколько дней, соревнуясь за право поездки на этой неделе, потому что дачный дом был не слишком большой, а кроватей хватало всего на шестерых. Ксавье, улыбаясь, соглашался, но обязательно перезванивал Рейвен, поинтересоваться, в порядке ли школа и в порядке ли сам Хэнк. Эрик тяжело вздыхал, готовясь спать на веранде. Иногда вместе с детьми приезжала и Рейвен, и тогда можно было смело оставлять дачу на выходные в её распоряжении и, например, наведаться в школу. А если кому-то удавалось уговорить Логана на визит в деревню, — выпадала возможность поручать ещё и работу по хозяйству. На старом чучеле, смастерённым от скуки близнецами в одно жаркое лето, и не использовавшимся целенаправленно по назначению, был надет такой же больше неугодный шлем Эрика вместо соломенной шляпы, сияя сталью на пекущем солнце и нагреваясь не хуже сковороды на огне. Чарльз привозил его на дачу каждое лето, наверное, только затем, чтобы просто щёлкнуть Леншерра по носу. В прошлом году Ксавье выкапывал в него картошку, а ранней осенью носил в нём в дом душистые яблоки, которые до самого отъезда находились в предбаннике, аккуратно выложенные на клеёнке на двух мягких креслах и гостевой кровати. Каждое лето проходило здесь, — в солнечных нитях, прошивающих сочные листья яблонь, на чердаке, среди старых, значащих слишком много вещей и паутины без хозяина, пронзённой светом и укрытой пылинками, и под красным вечерним небом, сигналящим своими яркими акварельными разводами о приближающемся ливне. Когда солнце наливалось алым, а над домом сгущались тяжёлые тёмно-фиолетовые тучи, Чарльз быстро натягивал плёнку на свои драгоценные розы, чтобы тяжелые дождевые капли не сбили лепестки со стебля, а Эрик второпях прятал инструменты в гараж и снимал по поручению Ксавье с бельевых верёвок не успевшие просохнуть льняные рубашки и собственные летние шорты, заворачивая всё это в свежевыстиранные простыни, складывая в миску и спеша занести вещи и, желательно, Чарльза в дом, когда мелкие капли становились все более угрожающими, предупреждающе-нетерпеливо тарабаня по черепице на крыше. Красные лучи догорающего солнца, пробившись сквозь узорчатые шторы, облизывали стены в доме в последний раз, а дальше ждала тёплая и душная ночь. Чарльз любил засыпать под шум дождя так же сильно, как и заниматься любовью, а Эрику же было наплевать, как проводить ночи, пусть и до утра в шахматы играть, главное, чтобы с профессором. Они гасили свет во всех комнатах предварительно и оставались одни в душной темноте, неспешно раздевая друг-друга и целуясь под звон больших и теплых капель. Старая кровать отзывалась скрипом, когда Чарльз очень осторожно садился Эрику на бедра, опирая его спиной о стену, и сам упирался ладонями в мягкий ковёр на ней, касаясь пальцами причудливых орнаментов, различимых плохо в сумерках и слишком четко во вспышках молний, а уже через двадцать минут сливающихся в один длинный и запутанный поток, словно клубок нитей для вязки. Эрик тёрся спиной и затылком о ковёр, запрокидывая голову, улыбался пьяно и счастливо, неотрывно и влюблённо смотрел сквозь темноту в голубые глаза, пока Ксавье хватался за его плечи или безуспешно старался сжать в пальцах слишком короткие ковровые ворсинки. Под громкий раскат грома Леншерр до побеления сжимал чужие бедра тонкими пальцами, и падал на бок, опережая подступающую к ногам судорогу и сгребая Чарльза в объятия, сразу же утыкаясь лицом в его мягкие волнистые волосы и восстанавливая дыхание вместе с ним. Вдыхал его вместе со свежим дождевым воздухом, пробивающимся через одну открытую форточку, млел в его руках, засыпал, спокойный и самый счастливый. Утро встречало горячим запахом блинов и цветочного мёда, мешалось со свежестью, пришедшей после ночной грозы, и пробивалось сквозь окна тёплыми лучами. Эрик отмечал восемь тридцать на настенных часах, выпутывался из белых простыней в цветочки, и, найдя своё бельё и банный халат аккуратно сложенными на краю кровати, одевался и шёл на кухню ловить у плиты и целовать в затылок профессора. На кухонном столе, украшенным старой, немного выгоревшей от времени скатертью в голубую клетку, стоял графин с молоком и наполненный им мерный стеклянный стакан с железным подстаканником. Эрик быстро опустошал его, затем снова наполнял из графина и, взмахнув рукой, отправлял на столик у плиты, пока Чарльз заканчивал с оладьями. Опускал стакан на столешницу ближе у стены, чтобы Ксавье не задел нечаянно локтем. Чарльз улыбался ему через плечо, откладывал специально купленную деревянную лопатку и прерывался на молоко, пока жидкое тесто на раскалённой сковородке приобретало форму. На соседней конфорке вдруг оживлялся старый чайник, поставленный Чарльзом, кажется, по зимней привычке, и Эрик рисовал указательным пальцем в воздухе маленький круг, поворачивая кран и гася огонь на газовой горелке, чтобы Ксавье не отвлекался. — Будешь чай? — интересовался профессор и, опустив пустой стакан на столешницу, возвращался к готовке. — Только ты пьешь горячий чай среди лета, — напоминал Эрик, с улыбкой наблюдая за покачивающимися в воздухе лентами банта, завязанного на пояснице и удерживающего голубой фартук.