Три дня

День, который должен был стать самым важным в жизни Мэн Яо, становится днём его позора. Всю дорогу от Юньпина до башни Золотого Карпа он гладит жемчужную заколку через шёлк мешочка, любовно вышитого матерью, и представляет, как встретит отца. Он знает, что тот — благородный заклинатель, и если не отвечал на послания матери — вероятно, они до него не доходили. Может быть, кто-то из слуг выбрасывал не глядя письма от простолюдинки, а может, жена или наложница из ревности не допускали, чтобы глава ордена Ланьлин Цзинь вспомнил о давней возлюбленной. Мэн Яо представляет, как обрадуется отец, узнав, что та подарила ему сына. У него наверняка есть и другие дети — познакомит ли он Мэн Яо с братьями и сёстрами в тот же день или уже после, когда признает официально? Будут они старше или младше? Мэн Яо ждёт встречи и с ними тоже. В башне Золотого Карпа празднество — стражник у ворот говорит, что глава ордена устроил пир в честь дня рождения сына. Мэн Яо не верит своим ушам: ведь это и его день рождения тоже! Как, должно быть, удивится ещё незнакомый ему брат, узнав, что они делят один праздник на двоих. Он отдаёт слуге заколку и ждёт, с волнением предвкушая, как отец пригласит его войти — в дом, в орден, в семью. И ждёт. И ждёт. Когда начинает смеркаться, слуга возвращается. Мэн Яо устал и проголодался — он не смел отойти, чтобы не пропустить ответ, — но забывает об этом, потому что ожидание закончилось и он наконец увидит отца, которого до сих пор знал лишь по рассказам матери. Слуга молчит, но смотрит с насмешкой и лёгким презрением. И, пока Мэн Яо пытается осмыслить это, внезапно поднимает ногу и с силой пинает его в живот. Мэн Яо не успевает ни отбить удар, ни даже просто удержать равновесие — он летит с лестницы спиной вперёд, падает, ударяется о каменные ступени, катится вниз, отбивая локти в попытке прикрыть хотя бы лицо. Лестница длинная, и падение, кажется, длится вечность, пока не заканчивается на нижней площадке, под ногами равнодушно отвернувшегося стражника. Мэн Яо встаёт, преодолевая боль, вытирает стекающую на глаза кровь. И уходит, не оборачиваясь и не хромая, хотя в левое колено при каждом шаге словно вонзается раскалённый гвоздь. Он получил ответ отца. День, обещающий стать самым важным в жизни Мэн Яо, полон хлопот и суеты: скоро начнётся празднество в честь победы над орденом Цишань Вэнь, нужно приготовить покои для гостей, указать мастерам, где разместить фейерверки, сверить с распорядителем места на пиру, ещё раз уточнить расписание… Мэн Яо так торопится выполнить всё в срок, что пропускает прибытие Лань Сичэня и Не Минцзюэ, и они застают его в цветнике, убеждающим садовника, что ни один из драгоценных пионов сорта «Сияние средь снегов» не пострадает от шутих. — Прошу прощения, — глубоко кланяется он своим ещё не названым братьям. — Мне безмерно стыдно, что не встретил вас как подобает. Не Минцзюэ хмурится. — Почему ты занимаешься всем этим? Ты что, слуга? — Я рад, что могу помочь отцу с подготовкой празднества, — улыбается Мэн Яо. Садовник кривит губы: Цзинь Гуаншань ещё не признал побочного сына во всеуслышание, и не всем по нраву, что это произойдёт. Мэн Яо не обращает внимания. Через несколько часов он займёт своё законное место в ордене Ланьлин Цзинь, а вскоре после этого они с Лань Сичэнем и Не Минцзюэ свяжут себя узами побратимства. Есть ли ещё что-то, о чём он может мечтать? («Есть», — шепчет голос его потаённых желаний, но Мэн Яо привычно заглушает его. Он и без того получил от судьбы достаточно, замахиваться на большее — гневить богов). — Пойду поприветствую главу клана Цзинь, — тоном, не предвещающим ничего хорошего, говорит Не Минцзюэ. Мэн Яо провожает его взглядом, не смея остановить и надеясь, что тот не заденет Цзинь Гуаншаня неосторожным словом. Он благодарен Не Минзцюэ за то, что тот вступается за него, но сейчас… это может быть некстати. Лань Сичэнь лёгким кивком велит садовнику уйти. Мэн Яо тоже хотел бы научиться подобным небрежным жестам — но научиться можно чему угодно, а право на них он ещё не обрёл. — Не Минцзюэ прав, — говорит Лань Сичэнь, когда они остаются наедине. — Ты вовсе не должен работать, пока остальные отдыхают. В ордене Ланьлин Цзинь много опытных слуг, они справятся с любой задачей. Башня Золотого Карпа давно славится своими пирами, и всегда находилось кому позаботиться об их устройстве. Мэн Яо застывает, поражённый внезапной догадкой. Как он сразу не понял? — Прошу меня простить! Я не подумал, что моё поведение бросит тень на Цзэу-цзюня и Чифэн-цзуня. — Перестань, А-Яо. — Лань Сичэнь деликатным прикосновением рук останавливает его поклон. — Мы с тобой уже выяснили, что не бывает недостойной работы, бывает недостойное неумение её делать. Мэн Яо прячет улыбку, зная, на что намекает блистательный Цзэу-цзюнь, само изящество и достоинство во плоти. Каким же растерянным и смущённым он был тогда, с закатанными рукавами и мокрым разорванным ханьфу в руках. До сих пор, стоит вспомнить, в груди щемит от нежности. «Брат мой», — думает Мэн Яо, представляя, как скажет эти слова вслух. Даже в мыслях они звучат неправильно, будто ложатся в не предназначенную для них форму. Чтобы скрыть неловкость, он приглашает Лань Сичэня прогуляться по саду, и они идут мимо белоснежных волн пионов, сияющих под солнечными лучами. Воздух напоён сладким ароматом, прозрачные стрекозы перелетают с цветка на цветок. Даже сейчас, когда башня Золотого Карпа погружена в предпраздничную суматоху, здесь царят покой и безмятежность. — Я лишь хотел убедиться, что с тобой обращаются должным образом, — продолжает Лань Сичэнь. Его рукав то и дело задевает рукав Мэн Яо, но что поделать, дорожка слишком узка для двоих. — Цзинь Гуаншань согласился признать тебя своим сыном, но ему следует и относиться к тебе так же, как к твоему брату, а не как к слуге. Прости, если мои слова заденут тебя, но мне кажется несправедливым, что ты берёшь на себя столько хлопот. Он хотя бы поблагодарил тебя за это? Это действительно задевает. Не то, что Цзинь Гуаншань до сих пор видит в нём слугу — Мэн Яо знал, что так будет. Если бы не слава героя войны и убийцы Вэнь Жоханя, он и на предстоящем празднестве разносил бы гостям чай, слушая ехидный шёпот за спиной. Но то, что Лань Сичэнь тоже это видит, неприятно уязвляет его гордость. — Благодарю за заботу, глава клана Лань. Не стоит беспокоиться. Я в самом деле рад, что могу сделать это для отца, и… и моё положение в ордене Ланьлин Цзинь полностью меня устраивает. Матушка всегда желала, чтобы я занял достойное место рядом с отцом. — Он снова улыбается, в этот раз — искренне. — Надеюсь, её душа тоже радуется, глядя на меня с небес. — Обычно матери желают, чтобы их дети были счастливы, — негромко замечает Лань Сичэнь. — Ты действительно счастлив здесь, А-Яо? Улыбка застывает у Мэн Яо на губах. Какая ирония, что об этом спрашивает именно Лань Сичэнь. Что Мэн Яо может ему ответить, если при одной только мысли о счастье сразу вспоминает маленькую комнату, где едва помещалась вторая циновка, простую еду, которой в Ланьлин Цзинь даже слуги бы побрезговали, и долгие беседы по вечерам, ради которых он был готов не спать вовсе? О таком не говорят, если не знают точно, что это счастье было разделено на двоих. — Глава клана Лань знает, где я родился и вырос, — говорит он. — Сегодня глава Великого ордена Ланьлин Цзинь назовёт меня своим сыном, а главы Великих орденов Гусу Лань и Цинхэ Не — братом. Разве могу я не быть счастлив? Лань Сичэнь задумчиво кивает. — Понятно. Тогда позволь спросить иначе: будь у тебя возможность занять подобное положение в другом Великом ордене, выбрал бы ты Ланьлин Цзинь? Мэн Яо вдруг осознаёт, что они уже не идут, а стоят, и слишком близко друг к другу. Он отступает с дорожки, словно задумавшись. Лань Сичэнь опускает взгляд, прослеживая его шаг, и от этого становится ещё более неловко. — Я думаю, — говорит Мэн Яо, тщательно подбирая слова, — с моей стороны будет недостойно проситься обратно в орден Цинхэ Не после того, как я покинул его ради Ланьлин Цзинь. Тем более — надеяться, что благосклонность главы ордена позволит мне занять в нём даже прежнее положение, не говоря уже о чём-то более значительном. — Согласен, — кивает Лань Сичэнь. Мэн Яо ценит в нём это — другой, вероятно, стал бы убеждать, что прежний выбор не должен влиять на отношение к нему в ордене Цинхэ Не. Оба знают: если это и не сочтут предательством, то недостатком верности — наверняка, а верность в Цинхэ Не ценят особо. — Что насчёт ордена Гусу Лань? Мэн Яо не может сдержать нервный смешок. Этот разговор — словно дорога по краю скалы, где каждый камень дрожит под ногой и надо трижды подумать, прежде чем наступить, а времени на раздумья нет. Куда там Вэнь Жоханю — выдать себя перед ним означало смерть, а если Мэн Яо выдаст себя Лань Сичэню, то будет вынужден жить с последствиями своих неосторожных слов. — Гусу Лань славится своей праведностью и строгими принципами. Боюсь, даже глава клана Лань не сможет убедить старейшин, что я достоин войти в орден, тем более — занять в нём не последнее место. — Ошибаешься, — невозмутимо говорит Лань Сичэнь. — Но я не приглашаю тебя войти лишь в орден. Я приглашаю тебя в семью. Мэн Яо отступает ещё на шаг, но расстояние между ними почему-то не уменьшается. — В семью? — Он пытается улыбаться, но улыбка даже ощущается фальшивой, а уж выглядит, должно быть, совсем жалко. — Прошу прощения, я, наверное, неправильно понял? Глава клана Лань ведь не собирается меня усыновить? — Нет, — соглашается Лань Сичэнь. — Не собирается. Самый важный день в жизни Мэн Яо проходит тихо и почти буднично. Празднества закончились, на церемонии присутствует не более десятка человек, и свершается она так быстро, как только позволяют приличия. Мэн Яо по-прежнему ощущает себя чужим в ордене, частью которого стал, и знает, что это не изменится ещё очень долго, если вообще изменится. У него нет даже собственной клановой ленты, но это неважно: та, что обвивает его запястье под рукавом белого ханьфу, стоит дороже всех богатств Ланьлин Цзинь и славы Цинхэ Не. Он не исполнил желание матери, но знает, что её душа на небесах счастлива за него.