Просыпайся

Геральт потянул поводья, остановив тем самым Плотву. Кобыла, как ему показалось, довольно фыркнула. Да, милая, я тоже устал, ничего не поделаешь. К этому часу, по его расчётам, они с Лютиком должны были бы храпеть в каком-нибудь кабаке: сытые, пьяные, но что самое главное — сухие и чистые. А Плотвичка бы жевала сено под крышей хлева. Но у природы были свои планы на их счёт. Третий день шёл дождь. Он то потоком лился на их бренные головы, то сменялся мелкой, колкой изморосью, а иногда, словно дразнясь, прекращался на пару часов, чтобы потом вновь обрушиться с новой силой. Дороги размыло, и добираться до городка, где бы их ждал тёплый ночлег и горячая еда, им пришлось окольными путями, что порядком увеличило время, потраченное в дороге. Вынужденные остановки во время ливней добавили ещё пару лишних часов. В результате, за целый день они преодолели только две трети пути. Ведьмак оглянулся вокруг. Они с Лютиком только что вышли из тени леса на небольшую опушку, которая служила неким переходом к бескрайним лугам. Границ им не было видно до самого горизонта. Зелёным цветочным морем они расплывались в три стороны от путников, плавно уходя в марево тумана и серых облаков, а за их спиной стоял тёмной стеной лес. Геральт смотрел на дорогу, что вела ровнёхонько прямо, затем скрывалась за холмом, чтобы потом вновь вынырнуть на новом подъёме и снова скрыться. Он точно знал, что где-то там, в очередной низине, и скрывался пункт их назначения. Чуть-чуть не хватило. Но ни у него, ни у лошадей уже не осталось сил, а бард и вовсе почти падал с седла. К тому же скоро должно было начать темнеть. Поэтому ведьмак спешился, взял лошадь под уздцы и сошёл с дороги. По его воспоминаниям им следовало пройти сотню шагов вправо, чтобы увидеть её — одинокую, слегка заваленную на бок, заброшенную избу, которая уже служила ему ночлегом пару лет назад. Трудно было сказать, кто мог в ней жить тут, вдали от крупных городов и дорог, и почему этот кто-то покинул свое жилище. Когда Геральт обнаружил её, она уже была достаточно обветшалой и давно покинутой. Оставалось надеяться, что за эти годы изба не развалилась окончательно. Позади него Лютик тоже спешился, Геральт услышал, как хлюпнули его сапоги в грязи и обернулся. Дождь в очередной раз почти прекратился, но его друг не спешил снимать плащ. Он был укутан в него с головы до ног и носа из-под капюшона не высовывал, а на спине под плащом же держал лютню. Геральт знал, что помимо плаща лютню защищает ещё слоя два ткани, чтобы уж точно не отсырела. — Горбун, — усмехнулся ведьмак себе под нос, разглядывая скрюченную фигуру. Из-под капюшона на него недовольно зыркнули два синих глаза. Таким взглядом впору дыры в стенах прожигать было. Но сам бард ничего не сказал. Геральт лишь покачал головой. Ничего себе, он умотал Лютика настолько, что тот предпочёл промолчать. Вот это было действительно удивительным явлением. Они двинулись дальше. Ведьмак впереди, бард, как вечный сопровождающий, — сзади. Уже скоро показался старый, разваливающийся то тут, то там, забор, а за ним и изба. К разочарованию Ведьмака, за время его отсутствия одна из стен почти рухнула. Обиднее всего было то, что именно у этой стены стояла некогда печь, а, значит, от неё тоже мало что осталось. Вздохнув, он молча передал поводья все ещё хмурому и непривычно молчаливому Лютику, а сам отправился крушить забор — им нужны были дрова. Геральт знал, что пока он будет ломать остатки изгороди, его друг позаботится о лошадях. За годы совместных приключений его уже не требовалось просить. Так и случилось. Когда он подошёл к входу их сегодняшнего пристанища, лошади были расседланы и привязаны под навесом, также Лютик притащил какое-то старое корыто и поставил его так, что туда и дождь попадал, и лошади могли дотянуться. Пегий молодой мерин, которому было дано бардом очень длинное сложное имя, состоящее, как минимум, из трёх слов, видно, вспомнил, что некогда обладал тем, что делало его самцом, и тёрся боком о Плотву, которая недовольно сопела. — Чехонь! — прикрикнул на него Геральт. Лютик мог называть своих лошадей, как ему угодно, но у Ведьмака были свои предпочтения. У самой двери он услышал тихое пение в избе. Что же, ненадолго барда хватило, всё же пришёл в себя. Справа от входа висел их сегодняшний улов. По пути, в один из периодов, когда дождь лил не так уж сильно, они всё же смогли выкроить время и порыбачили. — Лютик, — тихо бросил себе под нос Геральт, словно выругался. У его барда была куча странных и непонятных ему, Ведьмаку, особенностей. Например, он никогда не разделывал дичь. Причин Геральт этому так и не нашёл. Дело было не в брезгливости. Если приходилось, Лютик мог и в свинарнике переночевать, и по локоть в дерьмо руки засунуть. Были у них и такие ситуации. Также Лютик достаточно стойко переносил пьяную поножовщину и вид регулярных ранений Ведьмака. Бард отлично рыбачил и даже охотился с луком, но он никогда не разделывал дичь и никак это не объяснял, а Геральт, по своему обыкновению, не спрашивал. Со вздохом Ведьмак свалил приготовленные дрова в кучу, ещё несколько раз прогулялся к несчастному забору, а потом уселся у входа и принялся за рыбу, прислушиваясь к голосу барда. Тот не пел, а скорее мурлыкал себе под нос, перескакивая с одного мотива на другой, но даже это выходило у него чудо как хорошо. — Добро пожаловать в наши сегодняшние хоромы, мой старый друг, — воскликнул Лютик, стоило Геральту переступить порог. — Тут немного сыро и пахнет крысами, однако вполне можно жить. Он натягивал верёвку в углу избы, видно, чтобы развесить вещи на просушку. Кроме того, бард успел соорудить очаг посреди комнаты из остатков печи и разложить их вещи. Геральт довольно хмыкнул. Смеркалось. Ему-то ничего, а вот друг его скоро начнёт спотыкаться в темноте. Надо бы огонь развести. — Как ты думаешь, он окончательно испорчен? Лютик стянул с себя грязный и порядком влажный камзол: — Я отвалил за него… — он поднял глаза к потолку, пытаясь вспомнить цену. — Много. Неприлично много одному эльфу. И что же? Он испорчен. — Может, не стоило тогда рядиться в него, зная во что ввязываешься? — Меньше сарказма, Геральт, всегда надо выглядеть хорошо, мало ли кого можно встретить по пути, — он всё ещё разочарованно разглядывал предмет одежды. — Возможно, если бы ведьмаки лучше одевались, вам бы давали больше золота за услуги. — Сдаётся мне, что нашим клиентам глубоко плевать, в чём именно мы будем убивать очередную тварь, а вот кровь отстирывается паршиво, чья бы она не была. Геральт соорудил будущий костёр и одним движением руки высушил влажное дерево. — Ничего себе, а я уж думал: будем всю ночь пытаться разжечь мокрые дрова, — присвистнул из-за его спины Лютик. Ведьмак вздохнул. Бард прекрасно знал, что любой чародей, даже самой средней руки, спокойно бы починил печь, высушил им одежду и обустроил ночлег, куда лучше. А такой чародей, как Йеннифер, вообще обустроил в этой халупе царские покои, возникни у него такое желание. Он всё это знал, кроме того, не раз видел, как Ведьмак проворачивал этот трюк с дровами. Но всё равно восхищался фокусами Геральта, как крестьянский мальчишка. — Может, и сапоги  с камзолом мне так же высушишь? — Могу попробовать, но за последствия не ручаюсь. — Чары — дело тонкое, — чуть разочарованно вздохнул Лютик и принялся развешивать свои вещи, а когда обернулся вновь, посреди их жилища уже разгоралось пламя. — Но удобное. Ужин у них выдался шикарным. Свежая рыба на костре, пара кусков козьего сыра, к тому же Лютик спёр какую-то настойку у последнего трактирщика, гостями которого им довелось быть. — Воровство, бард, до добра не доводит, — проворчал Геральт, однако бутыль пригубил. — Он обсчитал нас. Считай — вернул должок, — хмыкнул бард. После ужина он растянулся на плаще в одной рубахе и подштанниках, бережно уложив рядом с собой лютню, и теперь сыто улыбался жаркому пламени. Лоб и подбородок у него слегка блестели от пота в свете огня. Ночь, несмотря на непрекращающийся дождь, выдалась тёплой и душной. А у костра мужчины и вовсе взмокли. — Тут ты ошибаешься. Не мог он нас так лихо обсчитать. Ты хоть знаешь что спёр? — ведьмак протянул другу бутыль. — Я надеялся на водку, — Лютик пригубил, сделал маленький глоток и удивлённо поднял брови. — Эльфийская настойка на травах, вещь редкая и дорогая, — объяснил ему Геральт, стягивая с себя камзол. — И чертовски вкусная, — ухмыльнулся бард. — Как будто пробую на вкус королевские сады. Странно одно — бывал я на многих царских приёмах, но там, знаешь, разливают только кислое вино да не самую лучшую водку. — Не дай себя обмануть. Штука крепкая, хоть и пьётся легко, — предупредил Ведьмак, наблюдая, как бард глушил настойку, как последний пьянчуга. — Говорю же редкая. Эльфы ею не торгуют, только между собой или в подарок. Так что, крепко ты трактирщика огорчил. — Что же, видно такова судьба. Лютик отломил себе ещё кусочек сыра и улегся на бок, наблюдая с прищуром, как ведьмак стягивал с себя рубаху. Геральт перехватил его взгляд и ухмыльнулся: — Что? Опять как портовая шлюха начнёшь у меня спрашивать, откуда у меня какой шрам? Бард в ответ закатил глаза: — Ну, уж нет. Я давно понял, что это бессмысленно. Всё равно получу скупые, односложные ответы: это вампир цапнул, а это леший, — Лютик спародировал манеру речи Геральта. — Ой, не строй свое страшное лицо, — отмахнулся он, заметив тяжёлый взгляд Ведьмака. — Это на меня тоже уже давно эффекта не производит. Я бы лучше сам рассказал о твоих шрамах, у меня, думаю, куда лучше получится. Он перевернулся на живот, согнув ноги в колени. В такой нелепой позе он в мгновение ока стал больше походить на мальчишку, чем на мужчину. Глазами он уставился на Геральта, ожидая ответа. Тот как раз уложил свои мечи неподалёку от своего будущего спального места, под правую руку, рядом с лютней Лютика, уселся, обхватив руками колени, и слегка двинул подбородком в сторону бутылки. — Ну, попробуй, бард. Лютик покорно отдал бутыль, отпив из неё перед этим, и широко улыбнулся. — Что же, — он вздохнул и внимательно осмотрел Геральта, – тот шрам, его сейчас не видно, — бард слегка повёл рукой, — ну, тот, что на правом боку. Длинный и тонкий. Я думаю… Лютик закусил нижнюю губу и отвел глаза вниз и влево, его лицо приобрело знакомое выражение для Ведьмака. С таким вот прищуром бард придумывал сюжеты для новых баллад. — Думаю, у этого чудища были длинные когти. Да, точно. Может… Может, что-нибудь вроде стрыги? Геральт пожал плечами, но Лютик даже не заметил. - Я помню, ты встречал одну. Но это другая. Точно-точно, — бард щёлкнул пальцами и вновь посмотрел на Ведьмака, широко улыбаясь. — Эта подобралась куда ближе. И эту ты не спас. Её пришлось прикончить. Ведь в этой истории не было благородного короля, готового пожертвовать всем ради спасения проклятого дитя. Только обезумевшие жители деревни. Они молили Ведьмака спасти их от монстра, несущего смерть. И ты спас. Но так и не узнал, кто скрывался под личиной стрыги. Так? Ведьмак молча выпил ещё. Настойка была крепкая. Он же сам предупреждал своего спутника. — С этим решили. А вот этот, — продолжил говорить Лютик, не дождавшись ответа. — Похоже, кто-то пытался вырвать целый кусок? Думаю, русалка. — Русалки не имеют привычки кусаться, но ты и сам об этом знаешь, — отметил Ведьмак. — Да, — кивнули ему в ответ. — Но эта сирена была безумная. Горе сделало её безумной. — И какое же горе? — Конечно, утраты. Люди убили её дитя. Поймали в сети маленького тритона и убили потехи ради. Обезумевшая, она топила рыбаков и случайных прохожих, заманивая в воду. И люди умоляли тебя спасти их, но ты не убиваешь русалок, даже самых безумных. Да, Ведьмак? — глаза у него искрились от восторга. Дай ему волю, он бы придумывал эти истории до утра. Геральт сделал ещё один глоток. Настойка была сладкой, медовой, почти невесомой на языке. А жар от костра пёк щёки. — Но отказать ты не мог, а потому пошёл договариваться. Просить горюющую мать отпустить мёртвого ребёнка. Но она напала. И пришлось драться, — Лютик говорил медленно, теперь глядя куда-то в сторону, вглубь темноты избы. — И цапнула бедного Ведьмака. Тот еле отбился, еле выбрался на берег. И на следующий день вновь пришёл к морю. Снова они боролись. Так продолжалось три дня. Банально. Но для хорошей истории должно быть именно три дня, так? — И что же было потом? — Геральт сам не заметил, как втянулся в забаву барда. — На третий день он нашёл её в водорослях, бездыханную. Она не выдержала своей печали. — Грустная история. — А у тебя много было счастливых? — усмехнулся Лютик и резко перевёл взгляд на своего друга. Тот снова не ответил и протянул ему бутылку. Бард принял её с коротким кивком. — Продолжай. — А это, — Лютик махнул на его ключицу, но прежде выпил. — Место у самого плеча. Я думаю, там была стрела. Кто-то продырявил тебя, друг мой. Вряд ли это был эльф. Они редко промахиваются… Человек? Какой-нибудь бестолковый рыцарь, решивший, что лучше старого Ведьмака знает, как снимать проклятье с принцесс. Ведь её совершенно точно стоит поцеловать. И плевать, что у неё шесть лап и зубастая пасть. Только вот не проклятье это было. Да? Но глупый рыцарь так об этом и не узнал. Ему  перегрызли глотку. — Вот это уже совсем на балладу не похоже. — Зато больше похоже на правду, ты же любишь правду? — Ложь, похожая на правду, ею не становится. — Ну, и скучный ты, мой друг. И как я тебя терплю столько лет? Лютик подполз к Ведьмаку и уселся, скрестив ноги, прямо перед ним. — Выпьем за твой очаровательный характер. За смесь занудства и упрямства. Он выпил один. — О, этот хороший, — Лютик слегка прищурился, разглядывая новую отметину на груди Геральта. В задумчивости он протянул руку и слегка коснулся кожи подушечками пальцев. -Думаю это был… — он вновь поднял глаза к потолку. — Гуль! Мерзкий, отвратительный Гуль! Ненавижу их… Бард содрогнулся и отдёрнул руку. А Геральт тихо усмехнулся, вспомнив первую встречу Лютика с этим очаровательным существом. — Я думаю, этот был одинокий. Голодный и злой он забрёл на деревенское кладбище. Но в той деревне давно уже никто не умирал. Счастливая деревушка, где жители вели спокойное существование, позабыв о страхе. Потому-то на кладбище и оказались две очаровательные сестрицы. Забыли об  осторожности и решили после праздника… Срезать путь. Тут чудище их и поджидало. Он снова потянулся к бутылке, но Ведьмак мягко отобрал её. В ответ Лютик лишь передёрнул плечами, показывая тем самым, что не так уж и надо было. — А тут Ведьмак на коне и с мечом… Мечами наперевес. Дерётся, как… Чёрт, я слишком устал, ни одна метафора в голову не идёт… Лютик театрально поднёс ладонь ко лбу, но потом быстро продолжил: — Просто дерётся, отмахиваясь факелом во тьме ночной. Геральт усмехнулся: — Ни один ведьмак не будет драться с факелом в руках. Во-первых, с ним ты становишься менее подвижным, во-вторых, он слепит. Если ты не заметил, я прекрасно вижу в темноте и лишние блики мне не к чему. Бард не ответил. Он лишь улыбался, глядя прямо на Геральта, и одной рукой подбирался к отобранной бутылке. А Ведьмак делал вид, что этого не замечает. — Ни одного попадания, друг мой. Длинный шрам не от стрыги, а от меча. Подберись стрыга к моей печени так близко, я бы здесь не сидел. Она бьёт глубоко. Про русалок я уже говорил. Они не кусаются. Во всяком случае, те из них, которых я встречал. А твоя история хоть и романтичная, но бредовая. И шрам этот не от стрелы… Ну, а с гулем ты больше всего маху дал. Видно же, что это ожог… Заговорившись, Геральт не заметил нескольких вещей. Во-первых, бард от души отпил настойки, во-вторых, уже держал лютню в руках, а в третьих, начал загадочно улыбаться. Когда же ведьмак все это заметил, было уже поздно — Лютик услышал историю про ожог. Хорошую историю. — Ты этого и добивался, стервец? Знал, что я… — начал было Геральт. — Знал, что ты начнёшь занудствовать? Конечно. Неожиданно Ведьмак запрокинул голову и рассмеялся. Лютик улыбнулся ещё шире. Геральт смеялся редко, и барду грело душу то, что сегодня это из-за него. Отсмеявшись, Геральт вдруг попросил: — Сыграешь мне? Лютик удивлённо приподнял брови, а потом быстро улыбнулся, попытавшись скрыть смущение: — А настойка действительно крепкой оказалась, раз такие пожелания пошли. Последний раз, когда ты меня об этом просил, у тебя аж язык заплетался. — Вообще-то тогда я не просил тебя сыграть, я просил заткнуться. — Каждый слышит то, что хочет слышать… — пробубнил себе под нос бард, уже наигрывая какую-то мелодию. Настойка действительно была сладкой, но вовсе не медовой, а скорее цветочной. И пахла, как цветущая липа. Сухие дрова горели хорошо, потрескивали и пускали из себя мелкие искры, которые быстро устремлялись вдоль пламя и дыма вверх, в темноту, а там исчезали. Ведьмак пил и старался не поглядывать на барда, ему почему-то казалось, что, если он сейчас будет смотреть на него, то это будет сродни подглядыванию. Поэтому он глядел прямо в огонь и подкидывал этому прожорливому зверю дров. А бард пел. Песня была старая. Её сейчас почти и не услышишь нигде. Сменились поколения, сменилась мода, умерли старики, что знали слова. Но песнь боролась за существование, цеплялась за жизнь, за умы тех, кто помнил. Её ещё напевали под нос старые чародеи, пели эльфы в темноте лесов, хором орали в кабаках краснолюды, насвистывали профессора в древних лабораториях. Может, именно там её бард и услышал? Геральт был достаточно стар, чтобы помнить её наизусть, достаточно стар, чтобы знать, о чём в ней поётся, но даже он не ведал, откуда она пошла, где зародилась. На севере или на юге? У людей ли? Дров он подкинул с избытком, и пламя вилось выше и выше, освещая старую избу. Ведьмак пел эту песню в чертогах Каэр Морхена, когда его глаза ещё были нормальными, когда волосы были тёмными, а роста в нем было не больше, чем в каком-нибудь высоком гноме. Он пел её с такими же мальчишками, сидя на длинной скамье, плечом к плечу, и наблюдая за взрослыми ведьмаками, которые тренировались с мечом. Сколько из тех мальчишек осталось в живых? Трое? Четверо? А из тех ведьмаков? — Я думал, ты сыграешь что-нибудь своё, — сказал Геральт, когда бард закончил. — Тебе вроде бы не очень нравятся мои произведения. Лютик отложил инструмент и потянулся за выпивкой. Ведьмак же отметил, что друг его порядком накидался. А ведь предупреждали же. — Только те, что про меня. Остальные вполне ничего. — Ах, ну, спасибо, за столь высокую оценку. Непоседливый по своей природе Лютик улегся на спину, вновь схватился за лютню и начал медленно перебирать струны. — Мне понравилось то, что ты спел, — добавил Геральт. Обижать барда ему не хотелось. Тот ему не ответил, но по тому, как дёрнулись уголки губ вверх, Геральт понял, что извинения его были приняты. Он многого не понимал в барде и почти ничего не знал о его прошлом. Чёрт, да он имя-то его узнал относительно недавно, что уж говорить. Но что-что, а понимать, что именно означает каждая из тысячи полуухмылок его друга, он за годы знакомства научился. — Лютик, ответь мне на один вопрос. — Эта настойка творит чудеса. Что уж в неё кладут эти хитрецы-эльфы, что она даже Ведьмаку язык развязала. Геральт промолчал, продолжая изучать лежащего на спине барда. — Ладно, задавай свой вопрос. И хватит сверлить меня взглядом, я все вижу. Ведьмак ухмыльнулся, но вопрос задал: — Почему ты стал бардом? — О, видно, не я один беру уроки у портовых шлюх. — Если этот вопрос тебя задевает… — А почему он должен меня задевать? — Лютик резко сел. — Потому что это не делает чести мужчине? Бегать с лютней от двора ко двору и служить развлечением для скучающих дам и господ? Геральт никак не ожидал такого отпора от несклонного к агрессии друга, поэтому тихо произнёс: — Лютик. Тот сверкнул пьяными глазами, иронично поднял одну бровь, но тут же улыбнулся, будто этой странной вспышки злости вовсе не было. — Я бы, наверное, мог по-прежнему отзываться на свое собственное имя — Юлиан — пожал плечами бард. — Мне даже идёт. А, Геральт? Был бы Бароном. Владел бы землёй, скорее всего, женился бы и обзавёлся потомством. Отдавал дань королю и гонял крестьян. Или я мог бы именоваться профессор Леттенхоф, сидеть за кафедрой, читать лекции и бегать за юными студентками, сетуя на то, что молодёжь нынче не та. Почему, нет? Геральт смотрел на него и не мог увидеть ни барона, ни профессора, хоть ты убейся. Лютик снова отложил лютню. — Ты не понимаешь? Ведьмак отрицательно покачал головой. — Ты предположил всего три варианта. То есть ты выбирал между бароном, профессором и бардом? Так почему бард? — Здесь хорошо платят, — усмехнулся его друг, а потом сел и пододвинулся почти вплотную. — А почему ты решил стать ведьмаком? — Я не выбирал, меня таким создали, я… — О, вы с Йеннифер так любите повторять эту давно всем надоевшую присказку, — перебил его Лютик. — Мы не выбирали, нас создали… Друг мой, отложи мечи, выброси эликсиры и покрась волосы. Я, кстати, знаю одного цирюльника: он с хной чудеса творит. С этими словами он попытался подцепить пальцем седую прядь, но Геральт увернулся, оставив барда ни с чем, но тот глаза не повел и продолжил: — Оп, и ты ничем не отличаешься. Ну, глаза странные. Построй дом, заведи свиней, стань фермером. Или купцом, или займись целительством. Да хоть тем же цирюльником стань. Кто же тебе мешает? Лютик взял у него из рук бутылку, проигнорировав взгляд из-под бровей. — Мой отец был Бароном. Я родился его наследником и рос его наследником. Из меня всеми силами пытались сделать его наследника, но я сбежал в университет. Потому как на его примере понял, что ничего меня в этом мире не оскорбляет так сильно, как невежество. От меня, разумеется, отреклись. Говорят, мама даже прокляла. Ну, что поделать? — бард остановился, чтобы промочить горло. Ведьмак слушал, не перебивая. — В университете из меня растили учёного мужа. И я рос им. Меня учили и я учился. Впитывал знания, восхищался силой разума человеческого, Геральт, — продолжил Лютик, а Ведьмак продолжал его слушать. Они не часто говорили о жизни барда до того, как тот попал в университет. — Но, — бард тяжело вздохнул. — Обычно, на этом месте я говорю портовым шлюхам что-то вроде: можно годами изучать стихосложение, но так и не написать ничего стоящего, потому что стихи не рождаются там, в стенах, поэтому я сбежал. Геральт снова улыбнулся ему и кивнул: — А мне что скажешь? Лютик заглянул ему в глаза и заговорщически прошептал: — Никому не расскажешь? Ведьмак пожал плечами: мол, не обещаю, дружище. Лютик, видимо, решил, что такой молчаливый ответ его устроит: — Мне стало скучно. Я, знаешь, мир люблю, жизнь люблю. Вот это все. Синие глаза уставились прямо на Ведьмака. В них отражалось пламя, искрилось золотом в глубине тёмных зрачков. И Геральту на секунду показалось… — Лютик, а сколько тебе лет? — Сколько дашь — все мои, — расхохотался Лютик. — И забери у меня эту чёртову бутылку, а то понесло меня с этими философскими размышлениями. Геральт же прокашлялся, забрал бутылку, отметив, что там почти ничего не осталось, и отвернулся. — Что скажешь, а, Геральт? — Хотел бы я видеть мир так, как видишь его ты. Но, видно, я оставил это в подвалах… — Ох, опять. Тебе действительно так нравится думать про себя, что бесчувственная машина для уничтожения тварей? Или ты действительно веришь в это? — тяжело вздохнул Лютик. Ведьмак что-то промычал себе под нос и закрыл глаза. Отвечать на этот выпад не хотелось. Завтра они подъедут с Лютиком к очередному трактиру, а вечером его друг вдруг скажет: знаешь, я тут встретил старого знакомого. И утром Геральт уедет из города один. А, может, это случится не завтра и не в этом городе, но рано или поздно. На самом деле, это не Лютик путешествовал с Геральтом, а наоборот, потому что бард уходил и приходил ровно тогда, когда сам считал нужным. — Юлиан, значит? Лютик передёрнул плечами: — Не называй меня так. Он подсел вплотную к Ведьмаку. Глаза у барда слипались, а голова была готова вот-вот опуститься прямо на грудь. — Положишь мне голову на плечо? — Как последняя портовая шлюха. Геральт не ответил, только подкинул ещё немного дров в очаг и допил знаменитую эльфийскую настойку. — Знаешь, а мне нравится, что ты Ведьмак. — Что? — Не будь ты ведьмаком, мы бы никогда не встретились. Ты бы… Ты бы действительно стал фермером. Пахал бы на своей Плотвичке, колол дрова, иногда охотился, завёл целый выводок детишек. А я? В любом из возможных вариантов я был бы просто Лютиком. Так что хорошо, что ты ведьмак, Геральт. — Я был бы слишком скучным для тебя, бард? А? Голова Лютика все-таки тяжело упала на плечо Ведьмаку. — Эй, Лютик, а ну… Ложись давай, — Геральту пришлось самому укладывать барда, потому как его уставшее тело решило больше не функционировать. Он уложил его на свой плащ, а сверху накрыл его плащом, сам улегся рядом и очень скоро услышал лёгкое похрапывание. Геральт не мог понять Лютика. Не мог понять, почему тот не мог почистить рыбу, но спокойно перевязывал ему, Геральту, почти насквозь пробитое бедро. Почему он предпочитал вести себя как десятилетий, обладая обширными знаниями во многих областях. Почему он был так храбр, но все равно продолжал бояться всего. И почему, черт возьми, он начал шастать по всему свету за старым, хмурым и таким непохожим на него Ведьмаком, год за годом, год за годом. Не понимал он так же, как можно было добровольно выбрать жизнь, полную скитаний и одиночества. Но самой большой загадкой оставалось для Геральта то, как при этом можно было оставаться настолько счастливым. Размышляя обо всём этом, Геральт уснул. А проснулся он от того, что его активно тормошили и трясли. Первое, что Ведьмак увидел в новом дне, было широко улыбающееся лицо барда. — Вставай, Геральт, вставай. — А? Что случилось? Рука уже сжала рукоятку меча. — Ох, да что же с тобой не так, друг мой. Брось меч. Пошли. — Куда? Лютик утянул его за собой к выходу, сжимая в свободной руке гриф лютни. На улице за ночь распогодилось. Небо больше не застилали тучи, им на смену пришёл ковёр из чуть сероватых, пышных облаков, которые быстро бежали по небу, подгоняемые ветром. А через них пробивался свет алой зари. От него они сияли розоватым цветом изнутри, оставаясь немного дымчатыми внизу. Землю же покрывал молочный туман, он густым покрывалом стелился по сырым луговым травам, путался в ногах. Он будто бы знал, что ему осталось совсем немного, что скоро ветер разгонит остатки облаков, а из-за горизонта выйдет яркое солнце и погубит его своими лучами. И цветы уже оживали, все ещё мокрые от росы и дождя, они медленно и опасливо раскрывались, поворачивались навстречу заре, чувствуя, что сегодня уж точно увидят солнце. Лютик понесся прямо в туман, пробежал пару шагов и остановился по колено в белом месиве: — Просыпайся, Геральт, просыпайся, — пропел бард и ударил рукой по струнам. — Просыпайся, друг мой, нас с тобой ждёт новый день. Жизнь вокруг. Лютик начал что-то петь и выхаживать в мокрой траве, неподалёку недовольно заржала Плотва. Глупые люди расшумелись с утра пораньше. Геральт стоял и смотрел, как его друг ходил в молочном тумане и горланил песни, пока мир вокруг просыпался. Просыпайся, Геральт, просыпайся.