След

…ещё увидимся!..

      Его слова ещё долго будут скрести память, а тяжелая ладонь, недавно сжимающая плечо, захлопнет дверь и опечатает её лапой. Башня кареглазой принцессы будет пустовать без верного защитника. А сама принцесса будет ждать, каждую ночь содрогаясь от холода под пуховым одеялом, ведь белый пес погасил свечу и исчез. Он не забрал её с собой.       Стрелки играют в догонялки. В основном минутная догоняет часовую, намотав при этом несколько лишних кругов. По итогам состязаний они трепетно отбивают без четверти пять. Сквозь стёкла панорамных окон мастерской пробивается закатное солнце и оставляет свои еле тёплые отпечатки на стенах и пустых холстах разного калибра. Окна надо помыть. Давно пора.       Художник подмечает это, вкатываясь в помещение и всей грудью вдыхая запах стоящей работы. Она посреди комнаты, накрытая белоснежным покрывалом. Парень пару раз щёлкает выключателем, видимо, надеясь, что что-то изменится. Результата ноль. Свет окончательно гаснет. В солнечных пятнах высвечиваются белые следы от краски. Они везде. Пол, стены, какая-никакая мебель и даже потолок — всё в отпечатках лап. Пальцы скользят по дверному проёму, через который эти следы, причудливо змеясь, выходят в просторную гостиную, прыгают с картины на картину, со стола на тумбу, а с неё на шкаф. Тёмные глаза следят за путём пятен с неким ожиданием, словно вот-вот, ещё немного — и посреди комнаты появится тот, кто всё это сделал. Правда, он уже здесь: застыл в проходе мастерской и рукой выводит след поверх уже имеющегося. Закончив, длинные пальцы отстраняются от потеплевшего пятнышка краски и вцепляются в подлокотник. По телу медленно растекается холод, в воздухе повисает запах чего-то знакомого. Шатен выкатывается из мастерской и закрывает за собой дверь. Сегодня он больше там не появится. В квартире как никогда пусто. Обычно в это время по дому хлопочет его помощница, но хозяин настоял на том, что справится сам, и отпустил её на недельку отдохнуть. Ещё раз проследив путь белых пятен, художник едет на кухню, чтобы заварить чай. Невидимые лапы шелестят вслед за ним по стенам и потолку.       Кухня просторная, как и любая комната в этой квартире. Потолки высокие, окна огромные, стены пастельные и все в крапинку. Все в белых следах невидимого некто. Однако их меньше, чем где-либо ещё, ведь художник редко заглядывает сюда во время работы с красками в руках. Да и помощница ворчит, мол, не стоит захламлять сердце дома. Что она имеет в виду, шатен понял сразу, но не был уверен, понимает ли она. Но, когда девушки нет, пятна вытанцовывают на стенах и мебели свой победный танец. И от раза в раз их ставится больше и больше.       Чайник начинает медленно закипать над короной пламени, а шатен смотрит в темнеющую улицу. Мгла медленно сжирает всё и всех, находящихся поблизости, всем своим видом угрожает тем, кто решится выйти к ней сейчас или чуть позже. Она скалится рядами загорающихся фонарей, шепчет усиливающимся ветром и зовёт окунуться в неё. Кареглазый хмыкает ей в укор и заваривает чай. Дно кружки перекрывает толща заварки, следом льётся кипяток и всыпается сахар. Конечно, можно было бы сделать кофе, но парень так и не научился его готовить. Он не научил его. Рука по привычке оглаживает шею, пальцы нашаривают плетёный шнурок и, скользя по нему, сжимают подвеску. Табаки. Да, он помнит. Это хорошо. Однако в памяти остался лишь смутный образ того курчавого паренька. Ни цвета глаз, ни улыбки, ничего того, что делало Шакала Шакалом, не сохранилось. Словно эти нюансы специально стёрли. Художник прикусывает губу, чтобы не дать себе забыться на некоторое время. Ложка отстукивает звонкую чечётку о белые стенки кружки, медленно нагреваясь от медно-золотистой жидкости с плавающими в ней чаинками. Когда же звон прекращается, хозяин квартиры откидывается на спинку коляски и принимается шарить по карманам. Чёрт, даже окурка не завалялось в нагрудном с проржавевшим дном. Раздосадованный, художник начинает подумывать над ставшим таким соблазнительным приглашением темноты присоединиться к её пиршеству. Чай всё ещё томно парит.       Всё же надо ехать, иначе вся ночь будет переполнена мыслями о том, что хочется курить. И он едет. Через кухню, коридорчик и прихожую. Натягивает для приличия обувь, хоть в ней и нет особой нужды, тянется за курткой, как вдруг отвлекается на голоса. На лестничной площадке его громогласный соседушка с кем-то общается. Надев куртку, художник обшаривает карманы на предмет наличия сигарет, денег и ключей — находит всё, кроме нужного. Чертыхается сам на себя и открывает дверь.       — …Циммерман? Так вот он, видимо, уже тебя встречать поехал. Вечер, сосед, — громыхает мужчина, и шатен поднимает настороженные глаза. В паре метрах от него стоит высокий парень в чёрной куртке и шапке, жмёт руку неосознанно орущему, и тот скрывается в своей квартире. На лестничной клетке повисает тяжёлое молчание. Парни играют в гляделки, рассматривая друг друга, и молчат, аки-партизаны. Циммерман всё ещё держится за ручку двери, замерев в проходе. Наконец пришелец в чёрном улыбается и стягивает с головы шапку, демонстрируя белёсый ёжик. Кареглазый захлёбывается воздухом, мыслями, словами и всем, чем только может. Глаза застилает мерзкая пелена, и художник настойчиво её смаргивает, стараясь не терять из виду пришедшего. Неужели… Блондин подходит к изумленному юноше, садится перед ним на корточки и кладёт голову на колени, руками вцепившись в колёса коляски, чтобы та не уехала ненароком. И всё замирает. Колясник наконец отпускает ручку двери и ловит себя на том, что дрожит. Его руки сами тянутся к белым волосам, пальцы боязливо касаются их, и художник сдавленно выдыхает. Время возобновило свой ход, стрелки снова играют в догонялки.       — Эрик, — шепчет пришедший, поднимая голову и встречаясь взглядом с шатеном. Тот поджимает губы, стараясь сдержать слёзы. — Я пришёл.

…где-то глубже сердца щелкнула зажигалка…

      Они уже в квартире, топчутся в прихожей и продолжают переглядываться, не зная, что и сказать. Циммерман не без волнения и некого привкуса страха и надежды разглядывает парня, что сейчас немного скованно стягивает с широких плеч куртку, вешает её на вешалку и замирает в таком положении на пару секунд, явно о чем-то думая. Столько нужно спросить, столько узнать и сказать, что слова от своего обилия роем кружат в голове и лёгких, не в силах собраться в согласованное предложение. Эрик отмирает, понимая, что сам в куртке и в уличной обуви, отъезжает чуть назад и нервно пытается выбраться из верхней одежды. Где-то наверху раздаётся довольное хмыканье, и юноша поднимает голову, чуть ли не сталкиваясь лбом с подбородком блондина. Они снова замирают, оба не в силах поверить в реальность происходящего. Особенно Циммерман. Лицом к лицу с тем, кто запер за собой дверь и забрал ключи, не оставляя шанса забыть себя. Носом к носу с тем, кто вечно мелькал во снах, среди толпы и на холстах. Глаза в глаза с парнем, не умеющим рассказывать волшебные сказки. Лишь обычные. Настоящие. Губами к губам с тем, кого так ждали. Тяжёлые ладони как можно мягче ложатся на подрагивающие плечи художника и медленно забираются под куртку, глаза поблескивают отчего-то таким незнакомым, но привычно холодным, а горячее дыхание на покусанных губах будоражит каждую клеточку тела. Часы пробили половину седьмого. В прихожей свет тусклый. Надо сменить лампочку.        Почему-то хозяин дома думает об это за мгновенье «до». Карие глаза всё ещё переполнены влагой, чуть покраснели и припухли. Веки устало смыкаются, дыхание перехватывает. Губы к губам. Нежно, осторожно, спрашивающе. Чужие ладони невесомо скользят на шею, пропуская между пальцев плетёный шнурок и отросшие тёмные пряди. Шатен дрожащей рукой тянется к плечу парня, тем самым давая согласие на поцелуй. На их поцелуй. Голова медленно сходит с привычной орбиты, губы сминаются под натиском чужих, не менее грубых и сухих, чем несколько лет назад. Немного шершавые подушечки пальцев ласково оглаживают щёки и скулы кареглазого, подбираются к уху и погружаются в отросшие за годы непослушные волосы. Воздух становится вязким, сладким и горячим. Поцелуй перерастает в блаженно-тягучий, оголяющий нервы, с привкусом природного сахара. От блондина пахнет мёдом и кипарисом.       — Чёрный, — вырывается из приоткрытых губ, когда они наконец прерывают поцелуй. По спине пришедшего бежит блаженный холодок от сказанного. Точнее, от голоса и тона. Его голубые глаза лихорадочно обыскивают сидящего перед ним парня, цепляются за каждую мелочь и выдают подростковое нетерпение. Его пальцы напоследок обводят покрасневшие губы, и парень отстраняется. Эрик с замиранием сердечного моторчика пропускает через себя малейшее прикосновение, взгляд. Как много говорят эти голубые льдинки. Как много выдают, без толики смущения. Шатен краснеет, отворачивается и прикусывает губу. Он ведь так и не купил сигареты, они бы сейчас чуть разрядили обстановку. — Может, чаю? — вежливо предлагает юноша, косясь на блондина, что рассматривает квартиру. Тот кивает, проводя пальцами по собачьим следам на стене.       Они сидят долго, разговаривая обо всём и ни о чём. Время уже склонялось к десяти, но ни одного вопроса о том, что было, о том, что произойдёт сейчас и будет потом, не прозвучало. Эрик сдерживает себя, словно боится, что Чёрный уйдёт, не дав ответа. Словно опять исчезнет, не сказав ни слова. А потому в воздухе звенят обсуждения книг, их авторов, художников и, собственно, художеств шатена. О своих работах он говорит не очень охотно, боясь показаться зазвездившимся выскочкой, однако блондин продолжает восхищённо говорить о картинах, что видит в журналах. Циммерману это льстит, он смущается и невольно краснеет, перебирая пальцами низ футболки. Но вопросы роем кружат в горле, стремясь вырваться сплошным потоком.       — Почему ты ничего мне не говорил про автобус и про то, что хочешь уехать? — наконец компонуется один объемный вопрос, ответом на который может стать целая история. Чёрный отставляет кружку, встаёт со стула и отходит к окну, сталкиваясь взглядом с вступающей в силу ночью. Она продолжает скалиться и насмехаться над людьми, становясь всё темнее и темнее. Тишина длится около минуты, которая для каждого из них тянется вечностью. Тянется, как эти годы порознь. Блондин устало растирает шею, подходит к художнику и садится перед ним на корточки. Как всегда. Парень накрывает ладонь шатена своей и смотрит ему в глаза.       — Понимаешь, всё это было слишком сложно, даже для меня. Я понимал, что твоя жизнь в Наружности будет кардинально отличаться от той, какая должна была быть у меня. Так оно и есть. Я знал, что тебя заберёт отец, что ты станешь известен и заживёшь, как подобает успешным людям. Я был лишним…       — А то, что между нами было, ты решил оставить в развалинах Дома и забыть? — перебивает Чёрного Эрик, выдёргивая руку. Блондин морщится, сжимает подлокотник коляски и отводит глаза, не в силах выдержать полный отчаяния и обиды взгляд художника.       — Ты в своем уме? Да чтобы всё забыть, мне пришлось бы скинуться с моста или найти более изощрённый способ своего умерщвления. Мне и жизни не хватит на это. Но я всегда думал, что буду лишним в твоей жизни здесь, а моя жизнь будет совсем не для тебя. Да, кажется, я повторяюсь…       Он нервно прикусывает губу, сильнее стискивает подлокотник и загнанно дышит, отвернувшись. Как тяжело всё это говорить. Как тяжело верить собственным словам. Но тонкие пальцы осторожно касаются затылка, и блондин поворачивает голову, снова всматриваясь в знакомые, заученные, но такие повзрослевшие черты. Сердце болезненно ёкает, к горлу подкатывает ком. Циммерман мужественно глотает слёзы, мысленно посылая к чёрту. Себя к чёрту. Карьеру к чёрту. Лишь бы был он. Парень сползает с коляски, виснет на шее блондина и впечатывает свои губы в его, послав к чёрту абсолютно всё. Ему уже всё равно, что будет завтра. Куда важнее то, что происходит сейчас, и пускай весь мир подождёт. Голубоглазый подхватывает художника на руки и бредёт в полутьме комнат куда-то наугад, обтирая все стены и углы, то и дело жадно и требовательно впиваясь в желанные губы вновь и вновь.       До комнаты они добираются полуобнажённые, распалённые и опьянённые друг другом. Эрик цепляется за широкие плечи, оставляя еле заметные царапинки, загнанно дышит и блаженно постанывает в чужие губы, что жадно сминают его собственные. Сильные руки поддерживают художника навесу, вызывающе оглаживая ягодицы и поясницу. Пальцы чувственно скользят вверх по позвоночнику шатена, оставляя горячий след, разливающийся под кожей тягучим жаром. Постель обдаёт колючей прохладой, вызывающей стон, который будоражит белокурого парня. Он усмехается в губы юноши и прижимает его к себе, держа за талию. Наконец они отстраняются друг от друга. Глаза горят, дыхание обжигает губы напротив, тело требует новых инициированных прикосновений, царапин, объятий. Каждый жаждет больше, чем уже получил. Чёрный выпрямляется, расположившись между ног шатена, и окидывает его пожирающим взглядом с головы до ног. Стройный, разгорячённый, притягательный и до безумия развратный. В тёмных глазах, в рассеянном свете фонарей, вспыхивают сотни искорок, озаряющие карюю радужку. Губы беззвучно подрагивают в ожидании очередного поцелуя. Чёрный запрокидывает голову и выдыхает с протяжным гортанным рыком, когда тонкие пальцы Эрика касаются его паха. Чертёнок. Блондин нависает над парнем, не отрываясь, смотрит в горящие глаза и уже детально представляет всё, что будет через мгновенье. Циммерман обвивает шею голубоглазого и притягивает его к себе, получая свой поцелуй. Он готов отдать всего себя.

…где-то глубже сердца скрипнула дверь…

      Кожа к коже. Блаженный жар кружит голову, пленительный аромат желанного тела заставляет выпить его сполна, захлебнуться им. Чёрный чувственно оглаживает изящные ребра, тонкую талию и худые бёдра, не в силах устоять. Тяжело дышит, оставляет влажные поцелуи на шее, плечах и груди юноши, рычит в ушко, сильнее прижимая желанное тело к себе. Эрик стонет, раздирая горло в почти что крике, цепляется за плечи блондина, оставляет на них царапины. Следы зубов усеивают сильную шею полукружиями. Всё тело содрогается, плавится в грубых руках, пропитывается ароматом тягучего мёда. Художник запрокидывает голову, выгибается всем телом и протяжно стонет, когда голубоглазый вновь ускоряется. В комнате неприлично влажно. До абсурда много запахов, стонов, рыков и слов. Блондин крепко обнимает обжигающе горячее тело, утыкается носом в тонкую шею и, не останавливаясь, шепчет: «Прости». Эрик не понимает, за что.       В раскрытое окно нагло врывается ночной ветер, обыскивает комнату, обжигает обнажённую и всё ещё горячую кожу своими холодными прикосновениями. Но его не замечают. Утомлённый, вылюбленный юноша уткнулся носом в мерно вздымающуюся грудь и притих. Чёрный гладит его по голове, путая тёмные пряди, и иногда роняет странное и непонятное «прости». Циммерман всё ещё не понимает, за что. Хочет спросить, но слишком устал, и потому вопрос повисает в воздухе звенящей тишиной. Художник засыпает, отчего-то нашёптывая сказку о прекрасной принцессе и её верном белом псе. Блондин болезненно морщит лоб, сгребает сопящего юношу в свои объятия и утыкается носом в тёмную макушку, обронив ещё пару неслышных и опустевших «прости». Да, в них больше нет смысла.

…где-то глубже сердца звякнули ключи…

      Тяжёлая ладонь нежно треплет волосы спящего парня. Каждое прикосновение отдаёт холодом, запечатывая в себе следы белого пса. Губы кривятся в болезненной полуулыбке.       Утро вползает в окна неторопливо и слишком лениво для того, кто гордо носит звание: «Каждодневное чудо(вище)». Эрик нехотя открывает глаза, чувствуя, что замёрз. Постель пуста. Тревожность накрывает художника волной, и он приподнимается на локтях, всё ещё сонный. В квартире тишина. Осматривая комнату, шатен находит свою одежду аккуратно сложенной на коляске. Она же осталась вчера на кухне. Встрепенувшись, парень натягивает футболку, взбирается в коляску и выезжает из спальни. Всё так же тихо. Сердце болезненно щемит, что-то надламывается. Пробегаясь глазами по стенам в следах, художник обнаруживает приоткрытую дверь в мастерскую. Торопливо въезжает туда, с грохотом распахивая дверь, но кроме холстов и обнажённой работы ничего. В центре комнаты стоит полотно, а на нём изображён тот, кого так ждали. Прекрасное тело, ни раз занесенное в альбомы карандашом. Обворожительная ухмылка. Картина ещё не закончена. Шатен подъезжает к мольберту. На подложке для карандашей лежит чёрный лоскут ткани с белыми черепками, сложившими кости под челюстью. А к ней приложена записка…

…прощай, Курильщик…

      Дверца в потаённое «внутри» мерзко скрипнула. Кажется, за порогом показались белые следы, что оставил тот, кого так ждали. Он пришёл лишь попрощаться, оставив дымящую сигарету в пепельнице. В голове всплывают обрывки такого желанного «вчера». От образов веет холодом. Курильщик стискивает зубы и бьёт ладонями по холсту. Широкоплечий парень горестно усмехается с него, сверкая голубыми льдинками в белёсых ресницах. Картина останется недописанной.

…где-то глубже сердца никто не зажёг свечу…