Доброе утро или "Кто съел моё мороженое?!"

      — Эмма, твою мать!              Норман не всегда может определить какое сегодня утро. Доброе или не очень? Вроде бы, всё хорошо, а вроде бы и не выспался, и вставать рано, и мыться с утра. Это, конечно, не в тягость, но, когда тебя будят раньше положенного, уже перестаёт быть лишь утренней рутиной. С привкусом раздражения?              — Рей, у нас одна мать!              Веки очень тяжёлые, но парню приходится открыть глаза, хотя бы просто для того, чтобы узнать, что, всё-таки, происходит. Его встречают задвинутые шторы и тихое жужжание машин за окном. Где-то сзади Рей не может найти слов на высказывание Эммы, и Норман спиной чувствует его недовольство и её радость. Вставать очень не хочется.              — Я надеюсь, вы имеете стоящие аргументы в своё оправдание. — Он переворачивается на другой бок, на этот раз встречая голую спину Рея, по которой хочется провести рукой.              Не то чтобы Норман сдерживается, своим указательным пальцем очерчивая все выделяющиеся позвонки и видя, как краснеют чужие уши. Наверно, Эмме открывается намного более живописный вид, чем ему.              — Она думает, что я съел её мороженое.— голос Рея приобретает обидчивые нотки.              — То есть, вы разбудили меня в семь утра только из-за этого?              — Получается. — Даже темноволосая макушка выглядит виноватой. — Да...?              Эмма всё ещё стоит в позе победителя и внимательно смотрит на них, чуть прищурив глаза. В её голове назревает кровожадный план мести, и она не медлит, чтобы его реализовать. Резким движением рук поднимает упавшую ночью подушку и кидает в лицо Нормана, а потом убегает в другую комнату, по пути громко смеясь.              Белые волосы после пробуждения были не в лучшем виде, а сейчас, так вообще, походили на куст.       Рей пытается сдержать вырывающийся наружу смешок, но у него плохо получается.              Норман, в который раз за сегодня, не сдерживает себя и кидает подушку уже ему в лицо, валя, таким образом, на кровать, и так же убегая за Эммой в гостиную. Там он встречает баррикаду из диванных подстилок и двух пледов, о которых спотыкается, заходя внутрь.              — Пароль! — Рыжая макушка высовывается из-под зелёного пледа, который они покупали на какой-то распродаже два года назад. — Иначе не впущу.              Норман, нервно оглядывается назад, видя, как Рей берёт самое большое количество подушек, которое вообще возможно уместить в руках.              — Пицца с ананасами? — думается Норману, как о последней надежде.              Она вертит головой в знак отрицания. Затылок чувствует скорое приближение кончины. Обычно, Рея намного сложнее затащить в игры наподобие этой, но сегодня что-то явно идёт не так.              — Это я съел твоё мороженое.              Её глаза довольно блестят от прозвучавшей правды, и она запускает Нормана в убежище в самый последний момент. Рей кидает одну из подушек на крышу импровизированного бункера, но всё равно не успевает попасть хоть в кого-нибудь.              — Так какого чёрта, виноватым остался я? — Он накидывает сверху вторую, которая продавливает крышу ещё ниже, чем она была. — Норман, теперь ты должен нам обоим мороженое, как моральную компенсацию.              Третья подушка летит туда же, где первая и вторая, роняя единственное, что их защищало от раздражённого Рея.              — Хорошо-хорошо, я признаю свою вину и честно раскаиваюсь в грехах. — в голове проносится момент, что они, черти, разбудили его ни свет ни заря, но он тактично умалчивает.              Под завалами из пледов довольно необычно и темно, редкие светлые тени пробегаются по рукам Нормана, пока парень снаружи пытается их откопать, ворча себе что-то под нос.       Эмма выглядит довольной, когда проводит своей горячей ладонью по его предплечью - вверх. Их глаза встречается, и становится жарко. Неожиданное замкнутое пространство даёт необъяснимую атмосферу уединения, хотя они и так одни в квартире, и это чувство не покидает даже тогда, когда Рей всё-таки находит их среди груды хлама.              — Вы что тут д…              Эмма не даёт договорить, затаскивая его в маленький мирок искусственного хаоса.              — Помолчи. — Она целует глубоко и развязно, проходясь языком по нижней губе, пока Рей послушно открывает рот, навстречу прикосновениям.              Его руки хватаются за колени Нормана, как будто прося поддержки, пока женские проходятся по затылку туда-обратно, задевая, и так красные, уши.              Темноволосого пробивает дрожью, и он прогибается в спине. Его челку вплетают к остальным волосам юркие пальцы с новым маникюром, проходясь по каждому миллиметру головы, чуть дёргая и потягивая вниз чёрные пакли, заставляя сгибаться ещё больше, подставлять открытую шею.              Смазанный поцелуй приходится на плечо Эммы, пока правая рука сжимает голый бок. Он оглаживает её спину, прощупывая напряжённые мышцы, проводя вдоль позвоночника, как делал это ранее, и рука, что ощущает всё это, начинает гореть и покалывать от электрических зарядов, что её прошибают. Норману определённо нравится такое утро.              Как же хорошо, что Рей не успел надеть рубашку.              Сдержанный стон вырывается прямо в обветренные губы девушки, и она, забирая инициативу полностью, проводит ладонью вниз по животу медленно – издеваясь, другой рукой поглаживая левое ухо, которое своей краснотой заразило и щеки, и нос, и губы. Глаза становятся грязно-мутными, не осознанными, и воздух кончается быстро и резко в этой тлеющей и влажной тюрьме.       Теперь его целует Норман – ласково кусая, не теряясь надолго, и его поцелуи быстрые и точные, долго не задерживаются, и тонкие пальцы переплетаются с кистью Эммы внизу живота, пока она расстёгивает пижаму ослепляющего белого цвета, невидимого в полумраке.              Они извиваются, как змеи, гипнотически шуршит одежда, но её не получается снять до конца, терпения не хватает, распалёнными руками проходясь по ямочке на затылке беловолосой макушки, и он откидывает голову в жесте порицания и поощрения, проходясь по накаченным рукам, пересчитывая веснушки и родинки девушки, поддерживая падающего в нирвану Рея, который больше не может даже сидеть, опираясь головой и руками о ребят, что трогают его уши, оттягивая мочки, кусают их, специально, беззлобно, ведь знают, что ему нравится, и он тоже касается губами всего, до чего дотягивается, и он тоже пересчитывает рёбра и кубики девушки, дышит Норману в ладонь, не находя ничего лучше, сминает его пижамные брюки и тянет беспричинно вниз, не контролируя силу, что-то рвёт.       Но им совсем не до этого, не до порванных штанов, не до мокрых, липких и неприятных тел, их не волнует сумбурность положения, абсурдность ситуации, до этого было так же непонятно, волнующе и ярко. Вспышками рассеиваясь по шее, бегут мурашки, они, не находя себе места, блуждают по рукам и ногам, не давая успокоиться беспокойному сердцу, пока тебя кусают в районе груди и оглаживают напряжённые бока запланировано-медленно, и всё плавится, пол уходит из-под ног, и они летят, и они падают, и ничего непонятно.              Эмма целует в губы рассеянного Нормана, языком очерчивая острые зубы и чувствительные дёсны, прижимаясь спиной к его груди, пока Рей бессвязно тыкается губами в ямочку между ключицами и тихо стонет от теплоты пальцев на его животе, нетерпеливо подаётся вперёд, всё ниже опуская и свои, и чужие руки.              — Я…б…больше…              Зелёные глаза, затуманенные дымкой, смотрят прямо в голубые, не прерывая поцелуй, кажется, настроение становится более игривым. Она, напоследок, посасывает нижнюю губу и возвращается к серым опалам, которые в нетерпенье дёргаются всем телом, когда рука Нормана проводит вверх-вниз по зажатому в ткань бедру, когда рука Эммы всё ещё находясь на голом животе, поглаживает рёбра и, иногда, задевает соски, Рей задерживает дыхание, стараясь забыться или восстановить рассудок, или исчезнуть, и он тянется за большим объятьем, обвивая спину Нормана, зажимая рыжеволосую бестию между ними.              Не то чтобы она против.              Их руки и ноги путаются, жар каждого становится общим, и чувство такое, будто они горят заживо, трясь друг о друга покачивающимися бедрами, ощущая возбуждение, которое выбивает оставшийся драгоценный воздух наружу, что нагревается от высокой температуры, поднимаясь наверх уже паром.              Их передёргивает.              Тяжёлое тело оседает на женское, не менее лёгкое, оно, в свою очередь, оседает на грудь Нормана, который откровенно этим недоволен, но он смиряется под гнётом остаточной вялости и двух туш сверху.              Такое утро определённо имеет место быть…