Мы всегда были слишком разными

Мы всегда были слишком разными.

Ты и сам это замечал, я ведь знаю. Я не могу поймать тот момент, когда наши разные полюса стали притягиваться. С рождения? С детства? С первой драки? Я не помню.. Вероятно, всю жизнь. Ты всегда был как-то далеко от меня, на шаг впереди, на сантиметр выше, на йену состоятельней, а я все так же не мог поймать тот момент, когда мы, такие разные, стали притягиваться. Ты всегда был слишком..правильным? Слишком строгим и для многих даже душным. Ты не давал нарушать своего порядка, не давал влезать в твои планы, не давал менять что-то в тебе самом. Добровольно - никому. Неосознанно - мне. Хотя, быть может, я совсем тебя и не менял. Привык? Ты всегда был холоден и груб, смотрел украдкой на часы, беглым взглядом осматривал здание и вновь становился абсолютно безразличным. При других - отстранённый, при мне-живой. Хотя, быть может, мне это только кажется. Ты смешиваешь две пасты: для защиты и очистки, всегда наливаешь ровно 500 миллилитров гранатового сока и ставишь на тумбу перед сном, читаешь ровно четыре главы той старенькой книжки в день. И когда она уже только закончится? Посещаешь врача ровно трижды в год, питаешься ровно по часам. Засыпаешь ровно в 23:00, встаёшь в 9:00. Для всех - режимный, для меня - засоня. Хотя, быть может, ты всегда такой. Я для тебя всегда был слишком глуп. Местами неуклюжий, порой туповатый, как ты не против выражаться, бываю неудачником, проваливаю тесты, не умею красиво говорить, не обладаю выдающимися чертами лица, боюсь грозы и грома. Совсем не популярен среди сверстников. Для них - нет, для тебя - да. Хотя, быть может, ты лишь притворяешься? Я смутно помню то утро, но не выкину никак из головы последующий вечер. Метка в самом центре твоей ладони - полумесяц, появилась именно тогда. Тебе было шестнадцать, тебе было неинтересно, тебе было все равно, есть ли «кто-то там» с таким же знаком. Но меня это не отпускало, меня до сухости во рту душило любопытство, меня пытала нужда схватить тебя за руку, громко спрашивая, кто же твой истинный партнёр. Всегда желал тебе лишь счастья, но не понимал, почему тогда так сдавлено в груди, почему жжёт лёгкие, сквозь раскалённый воздух, заставляя волнительно откашливаться. В тот вечер меня интересовали лишь белый потолок над головой, скрипучая кровать и две сиротские слезы, скатившиеся с самых уголков глаз. В тот вечер тебя интересовали лишь жгучая бессонница и желание избавиться от полумесяца на ладони. Для всех - молчание, для меня - правда. Хотя, быть может, кто-то ещё знает. Шестнадцать лет мне стукнуло чуть позже. Я не хотел просыпаться, точнее, хотел, но вмиг проснуться в старости или детстве, не важно. Только не сейчас, только не в 16. Тогда, когда об этом думать было слишком рано и несерьезно, тогда, когда об этом думать слишком поздно и печально. Подрагивают ноги, я что, боюсь? Чего боюсь? Реакции Саске? Друзей? Сакуры? А может собственной? Не знаю. Рука похолодела от волнения и вспотела. С затаенным дыханием раскрываю ладонь. В самом ее центре вырисовано желтое солнце. Тёплое и яркое, точь-в-точь, что мои волосы. Такое простое, но такое жестокое. Середину солнца неприятно жжёт, середину сердца как-то по-девчачьи больно рвет. Для них - я промолчал, для тебя - видимо, тоже. Хотя, быть может, ты и сам все с самого начала знал. Никак мне не забыть, как ты узнал про метку. Бессмысленная встреча с друзьями в местном баре. Подвыпивший я, помыв руки, забыл про ныне извечного спутника-кожаные черно-рыжие перчатки, которые тебя так сильно раздражали. Я лишь тянул ладонь за новым шотом, но ты перехватил ее, вцепился взглядом ровно в середину, прожег и без того горящее светило. Взгляд на меня, вновь вниз, и снова на меня. Непонимание в твоих глазах? Обида? Горечь? Безразличие? Не осознаю, я слишком пьян, чтобы думать об этом, я слишком беспечен, чтобы волноваться об этом, мне слишком больно, чтобы держать это. Для всех - тишина, для тебя - терзающее молчание. Хотя, быть может, и для тебя просто пустой звук. И я тебя не видел три года. Ты просто уехал. Не обещал вернуться, не прощался слезно, лишь как-то неестественно тихо шептал «если вернусь, не удивляйся». Ты был, по классике своей, холодным, отчуждённым, но будто в смоли твоих чёрных глаз плескалось что-то, что раньше я не видел. Вернусь? Дождись? Прости? Не знаю, я не понял, я ведь глупый, ты так всегда считал, но понимал, что только мне дозволено решить ребус твоих взглядов. Для всех - непросто, для меня - очевидно. Хотя, быть может, я ошибался. Ты ведь бежал от меня, верно? Я знаю все, чего втайне ты желал. Чтоб я был счастлив с кем-нибудь другим, кто предначертан мне судьбой, с кем связан красной нитью, ты был так глуп, хоть сам меня таким именовал. Ведь к черту алые нити, у нас они, возможно, свои. Черно-белые. Вероятно, не такие, как у всех. Вероятно, против природы. Вероятно, против традиций. А может и нет. Я думал лишь о том, когда вернёшься, когда увижу тебя вновь. Сидел, обматывая черно-белой нитью корешок своего старого детского альбома. В нем затесались фотографии только моего малого детства, хотя кому я вру, там были фотографии и нынешних времён, вот только те главы уже с пометкой «Саске». А рядом..солнце? Глупость, глупость, глупость. Раздался стук, иду, шурша о ламинат серыми носками, чешу в затылке, открывая дверь. И как странно вновь тебя увидеть. Вновь ощущать, что это слишком правильно, что так должно быть, что по-другому ведь никак. Ты смотришь мне в глаза, а я тебе. Но мы стоим, не отрывая взгляда, ни лишнего движения, ни вздоха, ни смешка. Все это было страшно, но страшно с приятной сладостью на языке, от свежего гранатового сока, который я не пил, но чувствовал с тебя, с твоих холодных губ, с контрастно горячего языка, и даже будто бы с зубов, которые ты чистил только смешивая две пасты. Для всех - довольно странно, лишь для меня - приятно, как всегда. Хотя, быть может, все это не для меня? Нет, глупости, такого быть не может. Пусть мы не истинны, И пусть мы непохожи, Пусть слишком разны, Пусть слишком далеки. Но далеко не значит километры, Но разные не значит «мы-враги».