Sed lex

Альфонсу Элрику десять лет, и он знает, что брат жив. Это единственное, в чём он уверен в отношении пропавшего Эдварда. Альфонс помнит, что у него есть брат, помнит до мельчайших деталей всю их жизнь до того момента, как ему исполнилось десять, помнит, как злился Эд из-за ухода отца, как… как умерла мама, как он и Эд учились и разработали теорию человеческого преобразования, как теория, по-видимому, оказалась ошибочной. Он помнит, как жадный мрак взвихрился в центре алхимического круга, а дальше — тёмный провал. Алу показалось, он лишь на секунду закрыл глаза, чтобы обнаружить себя в блистающем золотом, бронзой и белой лепниной зале, посреди начерченного на зеркально гладком полу круга преобразования, рядом с плачущей девушкой в роскошном платье, назвавшейся Розой, и услышать, что из его реальности вырвано почти пять лет. Всё, что Алу известно о произошедшем тогда, ему рассказали: Уинри, бабушка Пинако, Роза, учитель, мистер Мустанг (который почему-то очень сердится, когда к нему обращаются «полковник Мустанг») и лейтенант Хоукай. Он же помнит только отрывки, никак не складывающиеся в единое целое кусочки мозаики. Красный плащ, полы его треплет ветер. Пересыпающийся из ладони в ладонь светлый-светлый, почти белый, песок. Змея, пригвождённая к кресту, — такая же, какая вытатуирована у учителя под левой ключицей; но в его воспоминаниях два знака — чёрный на плаще, красный на наплечнике доспеха. Широкая улыбка брата. Корзинка с ярко-жёлтыми лимонами. Красная вода. Карманные серебряные часы с гербом на крышке, маятником раскачивающиеся на цепочке. Вышитый на перчатках алхимический круг с забавной ящеркой внутри. Всполохи пламени. Судорожно сжатые в кулак металлические пальцы. Сломанная автоброня. Яблочный пирог. Видавший виды коричневый чемодан, стянутый ремнями, чтобы не развалился окончательно. Рассыпающиеся листки путевых записок. Скрежет металла. Красные камни. Змея, кусающая себя за хвост, — такая же, как на ступне у Гнева. Руины какого-то города. Кровь. Много крови. Воспоминания часто приходят во сне, и их сложно отличить от самых невесомых снов, а удержать — и подавно, и это больно. В остальном у Альфонса Элрика есть всё, что могло бы сделать его счастливейшим в мире ребёнком: дом, большая любящая семья, друзья, право выбирать дальнейший путь. И Дэн. И смешной толстолапый серый котёнок, подаренный лейтенантом Хоукай. Альфонсу Элрику одиннадцать лет, и он заново учится алхимии у лучшего в Аместрисе учителя — Изуми Кёртис, гордящейся званием «домохозяйки». Он часами корпит над заумными книгами и записями в тетрадях, периодически получает порцию колотушек под видом обучения боевым искусствам, в перерывах помогает учителю и мистеру Зигу в лавке на пару с Мэйсоном. Поначалу ему и вправду приходится тяжело, но со временем книжная и рукописная премудрости становятся всё понятнее, колотушки превращаются в полноценные спарринги, а помощь в лавке щедро одаривает знаниями о видах и сортах мяса и умением готовить. Но и в самом начале Ал не жалуется Уинри, которая иногда забирает его на выходные, чтобы съездить в Централ, в гости к миссис Хьюз и её маленькой дочке. Миссис Хьюз умеет печь замечательный яблочный пирог, а её ныне покойный муж, как Альфонс знает, очень помог им с Эдом в своё время. Алу немного обидно, что он этого не помнит. Ему кажется, его сочувствия и белых лилий на надгробной плите недостаточно, чтобы выразить истинные чувства: сложнее всего учиться быть благодарным за то, чего не помнишь. Миссис Хьюз только улыбается в ответ на его попытки объяснить и говорит, что он хороший мальчик, а Элисия, робко касаясь его руки, просит «старшего братика» приезжать почаще. Ал обещает. Ему нравится приезжать в Централ, как и возвращаться в Дублис. В Дублисе пахнет нагретой солнцем землёй, в Дублисе жаркое лето сменяется тёплой зимой, в Дублисе пышно цветут яблоневые сады, и время обучения медленно подходит к концу. Учителю становится хуже с каждым месяцем, как бы она ни скрывала это, и Алу от бессилия кажется, что его сердце вот-вот разорвётся. Учитель больше не встаёт с постели, но её тускнеющий взгляд по-прежнему твёрд: в том, что с ней произошло, виновата она сама, повторяет она и заставляет Ала пообещать никогда, никогда, никогда не совершать человеческого преобразования. Альфонс даёт честное слово. Человеческое преобразование невозможно — ему ли не знать? К тому же Эд жив, а иначе бы… Альфонсу Элрику тринадцать лет, и он верит, что брат жив. А ещё он верит, что алхимия должна служить людям, оттого и бродит по стране, помогая, чем может: алхимией, руками, словом. Бабуля и Уинри привыкли, они понимают, что его не удержать уговорами — только силой, и отпускают без страха, куда бы он ни собрался: на заснеженный горный север или на щедрый юг, на неспокойный запад или на возрождающийся восток. Ал часто думает о том, что Аместрис — славная земля и живут на ней добрые люди; сталкиваясь с болью, несправедливостью, чьей-либо злой волей или внезапной смертью, он продолжает смотреть на мир как на чудо. Он не просто исполняет свой долг как алхимика в память об учителе — он ищет брата, расспрашивает об Эдварде во всех городках и деревушках, попадающихся ему на пути. Никто же не знает, что случилось на самом деле в подземном городе, похороненном под Централом — вдруг Эд тоже потерял память и, заброшенный в какой-нибудь глухой уголок страны, скитается без надежды вернуться домой? Вдруг… Чаяния так сладки, так манят и так опьяняют. Но сколько бы он ни спрашивал, поиски невысокого блондина с золотыми глазами (Ал улыбается себе под нос: почему-то ему кажется, такое описание внешности вывело бы из себя брата, болезненно воспринимавшего, что он ниже ростом) ни к чему не приводят, хотя золотые глаза в Аместрисе — невероятная редкость. Бывает даже, что Альфонс оказывается в положении пса, охотящегося за собственным хвостом: поймав слух, что похожего на описанного им человека видели там-то и там-то, он спешит туда, чтобы выяснить, что трижды перевранные слухи относятся вообще-то к событиям семилетней давности или к нему самому. Не стоило, наверное, обзаводиться чёрным костюмом и красным плащом, отращивать волосы и носить белые перчатки. Да, не стоило, но из-за этого Ал чувствует себя ближе к брату: на одной из фотографий Эд одет точно так же. Об Альфонсе Элрике говорят и на востоке, и на западе, и на юге, и на севере — правда, особенно радушно его принимают в Ишваре и Лиоре, — но следов Эда он до сих пор не нашёл. Ал исправно отправляет домой написанные полудетским почерком длинные письма, как только выдаётся возможность (в ответных Уинри просит его сообщить ей, если он вдруг встретит Гнева), навещает друзей, и все ободряют его, все желают ему удачи, и их сила становится его силой, когда у него подчас опускаются руки. Стольким дорог и нужен Эдвард! Даже мистер Мустанг, рассказывая об Эде перед отъездом на север ещё тогда, почти четыре года назад, вспоминает Ал, смотрел как-то необычно, словно не договорил с Эдвардом о чём-то очень важном, — а ведь они с братом не очень-то ладили. И Ал чувствует, что просто не может подвести их — тех, кто ждёт Эда домой. Альфонсу Элрику пятнадцать лет, и он сдаёт экзамен на государственного алхимика. Ему не стать самым молодым государственным алхимиком в истории Аместриса, ему не обогнать брата, знаменитого Стального алхимика, хотя и моложе его в армии никого не найти. Демократическое правительство Аместриса не сумело отказаться ни от института государственных алхимиков (сохранив им все данные ранее привилегии), ни от мощных вооружённых сил — иначе страну раздавили бы агрессивные соседи. А раз так, ежегодно из сдающих экзамены на почтенное, но непочётное звание выстраивается солидная очередь, в которой однажды находится место и Альфонсу Элрику. Это исключительно его решение: бабушка Пинако неодобрительно покачивает головой, а Уинри ахает, прижимая ладони к щекам, и хватается за гаечный ключ, когда Ал во время одной из поездок домой тихо говорит, что едет в Централ, проходить испытания. Он не объясняет, что ему не хватает знаний, чтобы хотя бы выяснить, что же произошло с братом, что звание государственного алхимика нужно ему ради права пользоваться армейскими фондами, библиотечными и денежными. Он знает, что это им известно. Эд поступил так же, Алу рассказывали. Он изо всех сил гонит от себя мысль, что брат не хотел для него судьбы «цепного пса армии» — и принимал на себя весь замысел преступления и всю тяжесть наказания. Но сейчас Ал один, ему и отвечать. Учитель убила бы его, точно убила бы, если бы узнала, думает Альфонс, разглядывая серебряные часы. Цепочка — короткий поводок — тонко звенит, Ал встряхивает головой и улыбается, как улыбался, наверное, Эд, получив звание государственного алхимика. Армейские псы, «живое оружие», продажные шкуры — так говорят люди. Алу вдруг приходит в голову, что он даже не заглянул в лицензию и понятия не имеет, какое второе имя ему присвоено указом правительства. Он разворачивает плотную бумагу с гербами и водяными знаками, и его улыбка становится шире и искренней. Железный. Железный алхимик. Сталь делают из железа, верно ведь? Альфонсу Элрику семнадцать лет, и завтра он идёт на первую в своей жизни войну. Очередной пограничный конфликт с Кретой на сей раз затягивается, противник подтягивает к западной границе страны свои войска. Переговоры не возымели успеха (более того, из Креты были принудительно высланы все дипломатические представители Аместриса), и аместрийское правительство подписывает указ о мобилизации армии. Ал понимает, что это означает лично для него: к месту военных действий посылают и государственных алхимиков — послужить на благо своей страны, обеспечившей их всем. Впрочем, его всё равно отправили бы на фронт: ему уже исполнилось шестнадцать. Война… ему придётся убивать людей? При помощи той самой алхимии, которая должна людям служить? Да, наверное. Он знал, что так будет, знал же, его предупреждали. Стоило ли… чего он добился? Два года изысканий между служебными инспекциями позволили лишь вплотную подобраться к разгадке тайны, предсказать за Вратами существование какого-то другого мира, в который Эд мог бы попасть, возвращая брату тело (Ал снова расспросил Розу и тщательно обдумал то, что она рассказала). Ал не хочет верить, что брат пожертвовал жизнью ради него, — Ал хочет верить, что, если бы Эд прошёл сквозь Врата, закон равноценного обмена был бы соблюдён. Алу кажется, что ещё немного, ещё чуть-чуть, и он поймёт, но катакомбы, разрушенный город под Централом, ключевое звено той цепи событий, по-прежнему мёртво молчат. Врата наглухо заперты, стучать бесполезно, ключ утерян, у Альфонса не хватает времени отыскать его — и хватит ли в будущем? И всё же это равноценный обмен. Альфонс жадно искал знания — теперь платит за полученное, в его глазах такая плата справедлива. Утраченные воспоминания к нему не вернулись, но он бережно перебирает другие: поездки по стране, визиты в дом Хьюзов, ночи в библиотеке, дружба с Шеской, покровительство уже майора Хоукай, фамильярное добродушие майора Армстронга. Если зажмурить глаза и честно-честно подумать, Алу не было плохо в армии. Он встречал там людей, знавших Эда, и эти люди с теплотой вспоминали его брата, говорили, что Альфонс — вылитый Эдвард. Ал вздыхает. Будь он настолько похож на брата, сейчас он не сомневался бы и уж точно не позволил бы почувствовать свои сомнения Уинри и бабушке. Бабушка Пинако, мрачно попыхивая неизменной трубкой, поднимается к себе в спальню с закатом, а Уинри, отложив на потом работу в мастерской, полночи ушивает слишком широкую новенькую форму, выданную Альфонсу Элрику, и в конце концов забывается тяжёлым сном, уронив голову на скрещённые на столе руки. Она так устала болеть сердцем за дорогих ей людей: Эда, Ала, бабушку, Гнева, своих клиентов, всех остальных, — но никогда в этом не признается, и ему нечем ей помочь. Ал заботливо накрывает её клетчатым пледом, гладит свернувшегося клубком серого кота, отодвигает в сторону стопку не прочитанных им книг и прислушивается: под дверью жалобно скулит Дэн. Синяя форма аккуратно сложена на стуле, блестит звёздочками на майорских погонах, ждёт своего часа. Сукно сделано из шерсти овец, которых разводят в Ризенбурге, и от этого, а ещё оттого, что его касались руки Уинри, становится немного легче. Ал думает, что Уинри ждёт, ждёт, всё ещё ждёт — не плачет, не жалуется. Глупость, конечно, но иногда ему кажется, в последнее время она рядом с ним испытывает неловкость потому, что он слишком напоминает ей Эда, и это странно. За окнами брезжит серое осеннее утро. Уинри, зябко кутающаяся в шаль, провожает Ала до самой станции. Почтовый поезд до Централа битком набит будущими солдатами, узкий перрон полон провожающих. Глухо звонит станционный колокол, Уинри на прощание по-матерински целует Альфонса в лоб и обнимает ласково — тоже по-матерински. Он же теперь младше её на целых шесть лет, а она любит Эдварда. Верно, ему чудится. Ал ни о чём не жалеет: он сам решил, сам признал обмен равноценным. Учителя больше нет, а брат понял бы его. Наверняка понял бы.