Безумие

Он аморален. Развратен, груб, безбожно пьян, и прекрасно это осознает, отставляя на высокую прикроватную тумбу стакан недопитого вермута, разбавленного какой-то мутной дрянью, и добавляя громкости звучащей на фоне однообразной музыке. Он раздвигает ноги, глядя призывно, томно, с поволокой, и изумрудные глаза в жестком полумраке кажутся практически черными, а приглушенная красная подсветка потолка придает взгляду сумасшедший блеск. Поттеру нравится его положение, и он не стесняется это демонстрировать. Слишком резко взрослый, слишком отчаянно бесстыдный, он прогибается в спине, призывая наконец овладеть им, и причины отказать ему в этом нет ни одной, так что Снейп резко нависает сверху, удерживая уверенной хваткой впившихся в бедра пальцев и грубо проникая внутрь, выбивая воздух из его легких. Светлый образ героя войны давно разбит на осколки, и кажется, что его никогда и не существовало, потому что тот, кто ведет себя так развратно, выгибаясь под собственным бывшим учителем, не имеет ничего общего с Гарри Поттером, известным всему магическому миру. Безумный, не так давно совершеннолетний, сжимающий в кулаках блядски-вызывающие красные простыни из шелка, принявшие в полумраке номера темно-кровавый оттенок, он опьяняет отсутствием всяческого стыда и демонстрацией собственного наслаждения происходящим. Будто не ему платят за это деньги, будто он сам готов отдать все, что имеется на его счете, чтобы продлить для себя часы удовольствия, и его закушенная губа выглядит так развратно, что у Снейпа окончательно сносит крышу. Подготовленный, смазанный, раскрепощенный. Картинно медленно закатывает глаза, прогибаясь еще сильнее, и Снейп знает, что он не притворяется, потому что играть так качественно невозможно, недопустимо и лишено всякого смысла. — Жалеешь меня?.. — провоцирует он, сопровождая свой вопрос протяжным откровенным стоном, и его бывший учитель, реагируя на эти слова, продолжает толкаться намного резче, грубее, размашистее, вынуждая его часто и прерывисто стонать от сбивающегося дыхания и попыток захватить как можно больше воздуха. Поттер невозможно пьян, и скорее всего, алкоголь — не единственное вещество, заставляющее его вести себя аморально. Он — в своей тарелке, это его личный, индивидуальный номер, где недопустимых для обычного волшебника предметов больше, чем в любом другом помещении этого отеля, который Поттер безо всякого стеснения и с вульгарным смехом называет притоном. — Дава-ай же… — дразнит он, накрывая руку Снейпа на своих собственных бедрах, вынуждая его впиться пальцами сильно, болезненно, до синяков, и направляя его движения, одновременно двигаясь бедрами навстречу, проникая глубоко, до основания, грубо. — Верхний… ящик… Плотный кожаный ремень, который обнаруживается в прикроватной тумбе уже практически на ощупь, — любимая «невинная» его игрушка. Проделав это с ним один раз, Снейп позволяет себе это снова и снова, и теперь, жестко задрав вверх его руки, он фиксирует их ремнем, не заботясь о том, что может причинить дискомфорт. Власть. Полная, всепоглощающая, — то, что нужно Поттеру, причем исключительно как проявление силы со стороны мужчины, и он просит об этом каждый раз, буквально выстанывая свои просьбы и точно зная, что ему не откажут. Позволяет ли он делать это с собой кому-то еще — не имеет никакого значения, потому что если это и так, это не умаляет той отдачи, с которой он реагирует на все происходящее. Повязка на глаза. Плеть. Свист в воздухе от резкого взмаха, а потом — громкий его вскрик и почти до крови закушенная губа. Он хочет этого, он ждет продолжения, он раз за разом прогибается и шипит от новых ударов, но умоляет только об одном — не останавливаться и продолжать сильнее, насыщеннее, напрочь стерев любые мысли о том, что это может причинить ему вред. — Да-а… — шепчет он неожиданно тихо, а потом — снова резко вскрикивает, громче, чем до этого, когда последний, наиболее сильный удар перед тем, как отбросить к чертям надоевшую игрушку, приходится на уже раздраженную и наверняка покрасневшую кожу, хотя несколько следов на его теле оставались еще с прошлого раза. Это безумие грозит стать слишком частым. Каждый месяц резко превращается в каждую неделю, потом — в один раз в несколько дней, и теперь Поттер, ерзая и выгибаясь под ним, перемежает свои стоны с просьбами прийти завтра снова, хотя сегодняшнее их время еще не исчерпано даже наполовину. Зависимость. От секса, от разврата, от борделя. От Снейпа — черт его побери, если это на самом деле так, потому что с каждым днем становится все хуже, все тяжелее. Но наслаждение, раскрывающееся все более полно раз за разом, не оставляет выбора. Как и раньше. У него никогда не было свободы, а иллюзия, которая ее подразумевала, заключалась лишь в самостоятельном выборе зависимости. Мальчик вырос, и одержимость спасения магического мира резко отошла на второй план, уступив место совершенно другой, противоположной — разрушающей до основания его внутренние барьеры, но впервые — доставляющей реальное, пусть и кратковременное, наслаждение. Когда Снейп меняет их позиции, освобождая его от ремней и повязок и заваливаясь на постель на спину, тот оказывается наверху моментально. Он практически скачет на нем сверху, будто наконец дорвавшись до теперь уже собственной власти, а его громкие, порывистые вскрики заглушают и музыку, и частое биение сердца, раздаваясь в полутьме особенно звучно, словно из-за того, что многое остается скрыто от взора, восприятие звуков, и без того предельно громких, усиливается в разы. — Сильнее… — просит он, уже давно пребывая за гранью адекватного восприятия реальности, и сам же двигается размашистее и резче, срываясь буквально на бешеный темп и доводя до предела их обоих. Слишком жарко. Темно, громко, практически невозможно, но это сносит крышу, вынуждая продолжать — из последних сил, игнорируя голос рассудка, кричащего, что все происходящее аморально, и давно заглушаемого все более частыми встречами. Им не хватает часа. Им никогда его не хватало, как и следующего, и Поттер буквально заставляет его пообещать остаться на всю ночь, выстанывая собственную просьбу по частям, потому что говорить связно он не в состоянии. Он нагло вырывает обещание, требуя его на самом пике, а потом — самодовольно скалится от того, что в очередной раз добился своего. В течение ночи в номере несколько раз становится практически нечем дышать от сигаретного дыма. Снейп не курит, но Гарри — не отрывается от своей пачки сигарет дольше, чем на час, запивая каждую затяжку еще оставшимся на дне стакана грязным вермутом и даже во время редких перерывов их марафона поглядывая на своего сегодняшнего клиента взглядом, выражающим, что он не намерен отпустить его раньше проплаченного времени. В этом нет ни грана искренности. Со стороны может казаться, что все слова — наиграны, улыбки — фальшивы и больше напоминают звериный оскал, а происходящее — не более, чем окончательное признание ими обоими своего падения на социальное дно. И только ему одному известно, что это — самое отчаянное, самое безумное и самое, черт бы побрал всю его жизнь, искреннее, что когда-либо происходило с Поттером, давно не считающим всё свое предыдущее существование даже подобием человеческой жизни. Он был жив. Он требовал удовольствия. Он брал за это деньги. И во всем этом очень остро ощущалось то, как он, вынуждая оставаться рядом с ним до последнего, впервые был полностью уверен, что все это безумие — включая плети, ремни и красные простыни, — он выбрал самостоятельно. Даже если на самом деле это очередная дань отсутствию выбора.