А ля гер ком, а ля гер

      Выдвигались, как всегда, на рассвете. Очередное невыполнимое задание не судило ничего радужного, но задача захватить портфель отчего-то казалась проще, чем живым доставить в штаб ценного «языка». В этой связи, в их тесном коллективе преобладали скорее позитивные настроения, несмотря на унылую серость вокруг, влажность и туман, который, прочем, был только на руку диверсантам.       После немягкой посадки на воду почти сутки — по-пластунски. Хлеб, вода — разумеется, в ограниченном количестве. Короткие проверки пути – обход мин. Редкий обмен скупыми фразами… Вот и все, из чего складывались минуты, перетекавшие в часы, а часов оставалось не так много.       Тот, кто думает, что военные действия как-то совместимы с романтикой, что они имеют нечто общее с военными песенками и балладами, тот полный дурак. В грязи, думал Лёнька, ничего нет романтичного… От слова «совсем». Их работа — это въевшийся в кожу пот, спертый душок от гимнастёрок. Это справление мелкой нужды и опорожнение желудка в том же окопе, в котором вы часами сидите в засаде, потому что свободно передвигаться по заминированной, скажем, местности нельзя. Это постоянный риск заражения ран, грозящий ампутациями и мучительной смертью в агонии без обезболивающих, которых постоянно не хватает… А ля гер ком, а ля гер.* И как среди всего этого дерьма и бесконечной чехарды из стрельбищ, бегства и трупов старший сержант Филатов умудрился влюбиться в человека, который постоянно был рядом и купался, с ним на пару, во всем этом дерьме? Это вопрос. Лёня сам себе поражался.       Как самый быстрый и манёвренный, Лёня замыкал собой ползущую троицу. Первым был Калтыгин, за ним — Алёша. Лёня битый час пялился на его спину и ещё на кое-что (в последнем, правда, отказывался, себе признаваться) и думал о том, каким удивительным образом вся эта грязь не липла к его другу.       Ведь Бобриков, пусть он бабник и любитель крепкого словца, пускай не верит в светлый путь развитого социализма, а товарищ Сталин ему не родной, он все равно непрерывно излучает свет и источает добро. Какими бы мрачными ни были его мысли, как бы ни кичился он предстоящим разгромом квартиры номер тринадцать на Ляйпцигерштрассе, Лёнька знал с самого начала, что под маской блатного солдафона скрывался человек с огромным сердцем, неспособным причинить боль близким и слабым. Лёнька знал, что Алёша не сможет сделать то, к чему он шёл всю войну. Он сразу это понял, увидел в его глазах, и за это любил его ещё отчаяннее. — Привал, малявки, — объявил Калтыгин, пытаясь отдышаться. — А из графика не выбьемся, товарищ Капитан? — тут же выразил свои сомнения Лёнька, который дышал ровно. — Спортсмен хренов, — задыхаясь, поддел его Бобриков, — надо че-нибудь пожрать. Хлеб у тебя? Лёня закатил глаза. «Не желудок, а бездонная яма», — съязвил он про себя, а вслух спросил, какие у них планы на дальнейшие часы.       Выслушав от Капитана подробный инструктаж, он решил отойти метров на двадцать к обнаруженному ранее ручью. — Может, не надо, Григорий Иванович? — нахмурившись, не согласился Бобриков, — фрицев уж слышно. Воды у нас полно… — Да что с ним сделаешь, — всплеснул руками Калтыгин, — Валяй, Филатов, освежись. Не нравишься ты мне что-то. Рожа больно кислая. Только тихо, смотри. — Я мигом!       У ручья у Лёни даже открылось второе дыхание. Он жадно пил прохладную воду, умывал лицо, отчасти пытаясь смыть с себя все мерзости из снов и мыслей, в которых он увяз, ему казалось, как в трясине. Присев на корточки, он отдышался и попытался коротко помедитировать по методике Чеха… — Что-то долго он, — заволновался Бобриков. — Иди-ка проверь, все ли в порядке, — приказал Калтыгин, — а я тут пока погляжу. И если через пять минут не явитесь оба, три шкуры с каждого сдеру!       Лёня в размышлениях действительно мог забыть о времени, и случалось это с ним нередко. Однако стоит признать, что чутьё у Бобрикова работало превосходно. Практически сразу после отлучки Филатова к ручью, в висках у него нехорошо запульсировало. Слух обострился, и вот уж как будто бы донеслись до Алёши со стороны ручья треск сухих веток и гулкие звуки тяжелых шагов, совсем не похожих на лёнькину лёгкую трусцу.       Метрах в десяти от Лёни, присевшего на корточки у воды, Бобриков увидел две крадущиеся фигуры, в которых немедленно установил немецких офицеров примерно своих лет. Было непохоже, что они выследили Филатова или его с Калтыгиным, зато в том, что сам Лёнька и ухом в их сторону не повёл, сомнений не было никаких.       Медлить было нельзя. Их следовало валить, пока они не обнаружили Калтыгина на привале. Он там один, к тому же эффект неожиданности… И откуда их нелёгкая принесла? До обозначенного на карте посёлка ещё пара километров, это точно. Наверное, разведка. Нет, все-таки лучше затаиться, думал Бобриков, приказ был чёткий — не высовываться. Лучше поскорее сматывать удочки. Но сначала предупредить раззяву Филатова. В этот момент Лёня осторожно привстал. «Неужели проснулся?» — подумал Бобриков, но для верности подскочил к нему сзади, крепко зажав рот, и быстро прошептал: — Спокойно, Лёня, ты их видишь?       Все это действие должно было продлиться от силы несколько секунд, но почему-то то ли у Филатова уже ехала крыша, то ли Алёша действительно не спешил ослабить свою хватку.       Он был на полголовы ниже Лёни, поэтому вторая рука, не зажимавшая Филатову рот, которой он притягивал друга к себе, легла на нижнюю область живота, где-то между пупком и пахом. Тогда Лёня с удивлением обнаружил, что эта часть тела у него отличалась особой чувствительностью.       В голове у Филатова вспышкой промелькнуло воспоминание месячной давности, в котором он вернулся с вечерней пробежки и обнаружил за сарайчиком, соседствовавшим с их казармой, Алёшу в недвусмысленной позе прижимавшего барышню лет тридцати к стене того самого сарая. Девушку эту он после более не встречал, но хорошо запомнил сбившееся дыхание друга, и как он шептал ей в шею что-то наверняка возбуждающее… Она тогда стояла к Бобрикову спиной, скорее всего, он обхватил ее за талию неожиданно, почти, как его, Лёньку, сейчас. — Отпусти, — прошипел Филатов, как только пальцы на его губах разжались. Только пальцы. Сам Алёша продолжал прижиматься к нему сзади, от этого по шее и спине побежали предательские мурашки. Вероятно, он просто был сконцентрирован на опасности и не придал значения близости тел, выводившей Лёню из равновесия. — Что ж Вы, сержант Филатов, мышей не ловите? Мы с Калтыгиным за него переживаем, а он тут фрицам по полной подставляется, — часто зашептал Алёша, всматриваясь в фашистских разведчиков. — Я их пасу уже минут семь, — раздраженно оправдывался Филатов. — Лёнь, почему не по уставу? Ты должен был сначала старшим доложить. — То же мне блюститель законов нашёлся! — парировал Лёнька, а рука уже сама тянулась к оружию. Цепкие пальцы Бобрикова накрыли его, не давая взяться за «шмайссер». — Не надо, Лёня. Их может быть больше. И потом, у нас приказ — по-тихому все сделать. — Да я их с такого расстояния махом уложу! — не соглашался Лёнька и для убедительности решительно обернулся, встретившись взглядом с обеспокоенными глазами Алёши. — Я тебя прошу, — прошептали алые губы, — ради меня. И Григория Иваныча. Не надо. От друга пахло солодом и одеколоном, прямо, как во сне. Этот запах наверное уже навсегда въелся в лёнькину память. * На войне как на войне (фр. — à la guerre, comme à la guerre).