Призрак

Её пальцы были холодными, как внешний слой палатки ранним утром, и сухими, будто шершавыми, на ощупь. Из выпавшего из уха наушника доносилась простенькая мелодия ксилофона, переплетающаяся с рычанием и рваным дыханием, которую Лин успела выучить. Девушка каждую ночь засыпала с одной и той же музыкой на повторе и не замечала, как делилась этими звуками с совершенно посторонним существом, так нелепо привязавшимся к ребёнку, приехавшему в лагерь. Подсмотреть названия так и не удалось, да и что это могло бы дать. Наверное, просто очередная бессмысленная привычка из забытого прошлого. Внутри было темно, из щёлок прикрытых не до конца окошек прорывались не освещающие ничего лучи холодного утреннего солнца. Позднее лето издевалось над людьми, мотаясь из жары в холод. Лин знала это только из разговоров вожатых, воспитателей и детей. Одеяло, прикрывавшее спальный мешок, дёрнулось и, тихо шурша, соскользнуло на пол. Девушка дрогнула и поморщилась, зашарив руками по лицу и подушке, спутывая длинные каштановые волосы, стаскивая с шеи наушники и вытаскивая откуда-то снизу телефон. 6:30 Через пятнадцать минут зазвенит будильник, и Она нехотя встанет. Потом, постояв немного, растолкает соседок и они вместе пойдут к уличным кранам с холодной водой, чтобы не стоять в огромных очередях к тёплому, но жутко узкому помещению с одной-единственной раковиной, зажатой между двух кабинок женского туалета. Так было каждое утро с разницей, разве что во времени подъёма этой девушки. «Арина», — дрожат мысли в неосязаемой голове, но она не может называть заученную наизусть незнакомку по имени даже в мыслях. Через неделю Она, как и все остальные, уедет, а призраку придётся мучиться с навязчивыми мыслями о девушке, которая даже не знает о Лин. Забытый, а может даже и неизвестный никому дух уже который год мается в этом лагере, наблюдая, как территорию готовят к заездам всяких команд для различных соревнований, зарниц и тому подобного, с интересом разглядывая новоприбывших и уже знакомые лица постоянных посетителей лагеря. Лин и сама не помнила ничего о себе, а имя вычитала в книге девочки из младших отрядов, в которой девочки бегали по разным мирам, переодевались и влюбляли в себя кого ни попадя. Дурацкая книжка, а имя запомнилось, приелось. Иногда духу хотелось сесть за стол рядом с Ней, отпить из чужого бокала компот, как это делали самые популярные и весёлые ребята, и заговорить. Представиться, пошутить про здешнюю кашу, которую четверо из пяти относили обратно нетронутой, обсудить вожатых, которые в эту смену казались особенно молодыми и неопытными, позвать прогуляться вместо дискотеки… Найти тему для разговора с тем, за кем наблюдаешь уже целую неделю, для Лин не составляло никакого труда. Главной проблемой была сама Лин. Ей оставалось только смотреть в глаза любимого человека, или кричать, или носиться по кругу, или пытаться ударить хоть что-то. Не было никакой разницы, всем было всё равно, призрак ни на что не влияла и не могла повлиять. По вечерам, когда, собравшись в беседке за палатками, девочки общались в пол голоса и говорили о сокровенном, стараясь максимально сблизиться за столь ограниченное время, Лин садилась посередине, будто костёр, у которого по вечерам собирался весь отряд, и слушала. А когда возникала тишина после особо трагичной реплики или грустного секрета, она представляла, будто все её слышат и рассказывала о себе, о том, как кричит по ночам, стараясь разбудить хоть кого-то, как мечется меж палаток каждое мгновение, сопоставляя мнения разных компаний и делая неприятные выводы о двуличии и обмане, как блуждает по ночам около, кажется, бесчисленных рядов кроватей, вглядываясь в размывающиеся во мраке лица и шепча имена каждого, кроме Неё. Лин было стыдно. Порой ей казалось, что она лезет в чужую жизнь, но потом вспоминала о том, что всё, о чём она знала, знает и будет знать, исчезнет вместе с ней, если она сама когда-нибудь исчезнет, и становилось легко, а потом становилось ещё намного хуже, чем до этого. Духу хотелось плакать, ныть, рыдать навзрыд и сморкаться в платок, как в книгах или сериалах, потому что в реальной жизни, если её можно назвать таковой, никто не сморкался в платок, всё ходили в туалет или к раковинам. Иногда она так и делала. Ложилась посередине поля и рыдала, представляя, что корчит лицо в порыве эмоций, что щёки и глаза покрываются красными пятнами. Представляя, что она ещё есть. Пусть и не так, как остальные, но есть. Верилось в это с каждым днём всё меньше. Лин не знала, как она выглядит, даже примерно. Всё вокруг казалось ей частью её существа и мир она скорее не видела, а ощущала, что шло в противовес её мрачным философским рассуждениям. Всё казалось призраку слишком сложным, слишком муторным и однотонным. Островками свободы и умиротворения были такие люди, как Она. Совсем простые, обычные, но от чего-то так цепляющие за не факт, что существующую душу Лин. Они оставляли один наушник, постоянно оглядывались, будто в поисках чего-то, плакали и смеялись без причины… С такими людьми Лин чувствовала какую-то связь, неподвластную ни одному из концов этой странной, запутанной нити судьбы. Наблюдать за отъездом призраку нравилось также, как и за приездом. Некоторые плакали, большинство пело, рассаживаясь в автобусе и выезжая за ворота, куда духу путь уже давно закрыт. Грустно становилось после, когда сотрудники лагеря начинали стирать постельное бельё, снимать плакаты и выкидывать фигурки из брёвен, палок и вилок, украденных из столовой. В такие моменты всё заканчивалось, пустело и трепетало в ожидании следующих, скорее всего несуществующих, но таких будоражащих эмоций и чувств.