в моем худи

      Может, так и должно было быть, думает Кенма.       С Куроо всегда было просто. Он просто появился в поле зрения, чумазый, с волейбольным мячом под мышкой, протянул руку и представился. Он просто втиснулся в график дня где-то между пробуждением, завтраком, школой, дорогой домой, домашкой и сном.       Кенма точно и не может определить, когда это все началось, в какой момент они стали друзьями, ведь об этом не было разговоров.       А потом Кенма вступил в волейбольный клуб. Даже когда его мышцы горели от напряжения, мозг отказывался работать, а руки грозили отвалиться, он не жалел о своем решении, потому что появлялся Куроо. Горячей рукой на лопатке привлекал к себе внимание, широкой победоносной улыбкой напоминал о том, зачем они вообще здесь находятся, как батарейка заряжал Кенму энергией.       Да и побеждать Кенме нравилось. Ну или помогать команде идти к этой долгожданной победе, как будет угодно.       Куроо же стал неизменной константой в жизни. Численность щеток в стакане в ванной возросла на одну, потому что ребята часто ночевали вместе. Слишком большая для одного Кенмы кровать идеально вмещала двух мальчиков с двумя комплектами одеял. Книжная полка периодически опустошалась и пополнялась благодаря круговороту книг и томов манги, которыми они обменивались.       У приставки появился второй джойстик, на обувной полке поселились волейбольные кроссовки, в корзине для белья то и дело обнаруживались слишком большие для Кенмы футболки, чужие конспекты нашли свое место в его комнате.       Так и должно было быть, Куроо впустил себя в жизнь Кенмы и не собирался ее покидать, даже когда им, казалось бы, нужно было расставаться.       А потом Кенма сдал свои экзамены и перешел следом за Куроо в школу Некома. И там тоже вступил в волейбольную команду.       Это решение далось так же легко, как вдох. Ведь Куроо не бросил своего друга, когда поступил в старшую, продолжал приходить в гости, встречал по пути с уроков, уговаривал зайти за мороженым, подкупал его яблочным пирогом. Время, которое они проводили вместе, едва ли сократилось. Так с чего бы Кенме не поддержать эту традицию?       Пусть Некома и была испытанием для нервов первогодки, они справились. Точнее, Куроо справился, уговорил не уходить. Поддерживал, как мог, оставался с ним после тренировок, чтобы помочь убрать зал, растирал горящие мышцы мазью по возвращении домой, терпел его паршивое настроение, спровоцированное усталостью.       И дальше продолжали справляться, даже когда не все было гладко. Но они не зря кружились вокруг друг друга на протяжении нескольких лет в только им двоим известном танце. Если один оступался, второй мог сбиться с темпа, но возвращался в привычную колею и восстанавливал гармонию, подсказывая куда ступать. У них тоже бывали споры, хотя Кенма ненавидит тратить на такие глупости энергию, ему хватало взгляда и красноречивой тишины, чтобы Куроо понял, что перегибает палку и шел на попятную. Так они и нашли все критические точки, а потом осталось лишь наловчиться их обходить или переступать границу так, чтобы не эскалировать конфликт.       Со стороны может показаться, что их дружба держится на Куроо, ведь это он общительный, полный энергии, инициативный, притягивает людей и идет на контакт. Но только Кенма знает, каким тревожным, нервным и раздражительным может быть Куроо, когда у его разума, вечно находящегося в движении, нет якоря. Только Кенма понимает, как с этим разобраться, на какие кнопки нажать, чтобы вернуть Куроо на привычную орбиту.       Такие вечера — первый пункт в списке того, что Кенма ненавидит.       В такие вечера в комнате воцаряется противная, действующая на нервы тишина. В ней нет равновесия, она не наполнена шелестом клавиш или шорохом ручки по тетради, она пуста и всепоглощающа. Плечи Куроо напряжены, челюсти сжаты, из его движений улетучивается легкость, он беспорядочно дергается, а его глаза… В них словно выключают свет, и мир погружается во тьму. Он бросается от одного к другому и лажает везде, раздражается от этого еще больше. Иногда становилось совсем плохо, Кенма поначалу не знал, что делать, и у него дрожали пальцы.       Но Кенма разобрался. Кенма понял, что нужно разговорить своего друга, выяснить причину или ее отсутствие, даже если тот не хочет открывать рот. Он научился распутывать сложный клубок чувств Куроо, из-за которых тот закрывался от всего остального мира, ниточка за ниточкой, и вот внутренний конфликт на блюдечке, такие редкие проблески его неуверенности в себе.       А после дать ему время на рефлексию и поиск выхода, окружить его чем-то привычным. Выбор был большой: для них любое действие вместе было знакомой, как свои пять пальцев, территорией.       Эта процедура выматывает сильнее, чем бесконечные тренировки, но Кенма не мог отступить или сдаться. Только не с Куроо.       Да и видеть, как он приходит в себя и скалит зубы в фирменной улыбке — едва ли не восьмое чудо света.              Сейчас, в преддверии выпускного Куроо, Кенма даже не переживает. Они не перестанут быть друзьями, даже если случится конец света.       Они не давали обещаний и не клялись на мизинцах, просто оба знают, что будут держаться за то, что они выстраивали годами, столько, сколько позволяет жизнь. Столько, сколько они друг другу позволяют.       Зато команда нервничает больше, чем Кенма мог себе представить. Но это не удивительно, Куроо и Яку — костяк команды, капитан и самый надежный защитник тыла, именно они сплотили разношерстных игроков и привели их туда, где они сверкают в лучах славы. Они противоположности, вокруг которых стянулись остальные, их мнения расходятся во всем, но в волейболе они смогли найти нужную волну и настроились на нее.       Почти каждый день кто-то предлагает задержаться на тренировке подольше, вместе прогуляться до магазина, перекусить по дороге домой, в общем, всяческими методами находится возможность подействовать друг другу на нервы чуть дольше нужного. А Куроо любит внимание, любит компанию и не отказывается от предложений.       Может, он тоже не хочет расставаться с ними.       Кенма не любитель социального взаимодействия, но Некома не раздражающие, даже с учетом Льва.       Но вечеринка в бассейне чьего-то знакомого в честь чьего-то дня рождения (он все еще уверен, что это ложные данные) не обещает ничего хорошего. Он не терпит повышенную влажность, не умеет плавать, и его кожа плохо переносит солнечный свет.       — Со мной ты не утонешь, — обещает Тетсуро с кошачьей ухмылкой, и идея отправиться в бассейн уже не кажется такой дурацкой. Можно будет подговорить Яку утопить капитана и смотреть, как с его губ смывается улыбка.       — Оставь это для своих девочек.       — Ты лучше всех знаешь, что у меня нет никаких девочек.       — Конечно, ты же встречаешься с волейболом.       Это появилось совсем недавно, и Кенма еще не решил, как к этому относиться.       Поэтому он плывет по течению и подыгрывает, в глубине души беспокоясь, что ломает что-то важное и пересекает черту, за которой ничего больше не будет.       Это — отголосок их привычных маленьких споров, но с привкусом чего-то сладкого.       Кенма любит сладкое, он не может отказать себе в удовольствии подсластить общение с другом, а тот не выказывает никаких признаков недовольства, только провоцирует на большее. С каждым разом толкает все дальше и дальше. Кенма должен бы чувствовать раздражение, но оно не приходит, а все остальное, что приходит, он лениво отбрасывает в сторону, обещая разобраться позже.       На вечеринку они, конечно же, идут: Кенма бессилен перед уговорами Куроо и обещанием компенсировать эту катастрофу мороженым.       Никто не удивляется, когда они приходят вдвоем, Яку вздыхает, а Лев (ну, честное слово, кот в человеческом обличии) раскидывает свои длиннющие руки и втягивает их в объятия, которые приходится потерпеть. Все уже в сборе, дожидались только их, потому что у Куроо ушло 15 минут на торги и поиск солнцезащитного крема.       Все равно победа далась ему слишком легко.       — Давайте сыграем, — преувеличенно бодро предлагает Лев (да будь он проклят со своими идеями), — это будет весело!       Кенма не поклонник веселья. Ему по душе спокойствие и равновесие.       — Двое забираются на плечи к другим игрокам и пытаются уронить друг друга, — коротко объясняет Лев.       — Кенма, ты с кэпом в команде.       — Почему именно я?       — А вы разве не все вместе делаете?       И правда. Глупый вопрос.       Кенма набирает в грудь побольше воздуха и подавляет желание закатить глаза, когда замечает взгляд Куроо, ощущаемый физически даже через весь бассейн. Он не сможет устоять этому блеску в глазах, и, естественно, это было заранее известно обоим. Когда-нибудь Кенма пожалеет о том, что не может отказать другу в забавах.       Куроо не теряет ни секунды и подплывает к борту, на котором до этого Кенма спокойно сидел, опустив ноги в воду, раздвигает его колени и вклинивается между ними. Расстановка сил тоже, очевидно, была предопределена заранее.       Вода в бассейне прохладная, а кожа Куроо горячая, и это первое, что замечает Кенма, забираясь на широкие плечи с посильной помощью их хозяина. Он почти теряет равновесие, но потом его бедра фиксируют крепкой хваткой рук, и приходится посмотреть вниз. Пальцы Куроо на несколько тонов темнее его собственной кожи, сильная хватка оставляет акварельные персиковые следы.       Кенма ловит себя на бессознательной мысли, что хочет увидеть, как там расцветут синяки, обозначая этот момент, продлевая его, заставляя о нем вспоминать.       Щелкает затвор, кто-то запечатлел этот (почти) позорный момент на пленку. Яку уже освоился с новой высотой, под его весом Лев слегка пригибается: он всего лишь первогодка, ему предстоит потратить много времени в спортзале, чтобы его спина без труда вынесла вес другого человека. У Куроо с этим не возникает проблем.       Влажные концы непослушных темных волос щекочут живот, отчего тот инстинктивно втягивается, Кенма хватается руками за чужую голову в очередной попытке удержаться от падения.       Куроо хихикает (как его вообще кто-то может считать крутым после того, как слышит этот смех гиены), он не стеснен условиями, в которых находится, как обычно, чувствует себя рыбой в воде, а Кенма смущен, в нем раздражение расцветает вместе с щекотливым чем-то, угрожающим пустить кровь по артериям со скоростью света.       Его грудная клетка — воздушный шарик. Только наполнен он не гелием, а легковоспламеняющимся газом (Куроо наверняка знает какой-нибудь такой, но его никто не спросит).       — Представь, что это одна из твоих игр. Я помню, что в последней точно был дракон.       — Я убивал дракона, а не седлал его.       — Тогда Яку — твой дракон, фас.       И Кенма, честно-пречестно готовится к игре и даже обхватывает тело под собой икрами поплотнее, пытается не обращать внимание на ровный ритм дыхания Куроо, на то, как его ребра раскрываются и возвращаются в исходное положение в такт вдохам и выдохам, на движение мышц на его шее, ощущение второго пульса кожей. Он почти справляется и выравнивает дыхание.       «Почти» рушится, когда по внутренней стороне бедра скользят губы, обжигая поистине драконьим, горячим выдохом.       — Куро, — пытается начать он (не зная, отчитать, предостеречь или выругаться), но бедра рефлекторно сдвигаются, ловя голову Куроо в плен, и им обоим становится не до шуток.       С равновесием и без того неустойчивая конструкция прощается в считанные мгновения.       Кенма заваливается назад, и падение плашмя на воду запускает в воздух целый фонтан брызг, Куроо идет на дно вместе с ним, не разжимая пальцы даже после особенно чувствительного удара пяткой.       Это все инерция падения и сиюминутная паника, удар — чистая случайность.       Зато вода приятно охлаждает разгоряченное тело, возвращая рассудку ясность (не помешало бы ровно секунду назад), и под ней почти не слышно, как надрывается от смеха Кай. Если повезло, то даже не останется видео с этим фееричным падением.       Если повезет, Куроо сделает вид, что ничего не было.       Но сегодня, очевидно, не та фаза Луны, чтобы на долю Кенмы выпало чуть больше удачи.       Реакция у Кенмы всегда уступала, да еще и вес капитана утянул его ниже, он не сразу приходит в себя и не успевает предпринять попытку всплыть, как его вылавливают чужие руки, мягкими ладонями ложатся под затылком и шеей, тянут наверх, к поверхности.       — Ты в порядке? — первое, что спрашивает Куроо, не давая времени отплеваться и отдышаться, выматериться, проклясть весь божий свет. Его руки все еще в опасной близости к Кенме, лежат на его щеках, отодвигая завесу мокрых волос от глаз.       Все слишком размытое и приглушенное, кроме такого знакомого голоса с такой незнакомой нотой волнения, проскальзывающей в интонации. В голове ни одной сформированной мысли, воздушный шарик лопается в груди с громким «пуф», и его содержимое выплескивается истеричным смешком. Вместе с водой, которой он набрал полный рот.       — С тебя два мороженых.       — Да хоть целый магазин! — лицо Тетсуро мгновенно расцветает широчайшей улыбкой, и он наклоняется, заправляя Кенме волосы за ухо, и спасает весь окружающий мир от своей следующей позорной шутки. — Знаешь, котенок, я, конечно, не против, чтобы ты задушил меня бедрами, но я могу придумать более…       — Даже не смей заканчивать это предложение.       Это снова щекочет внутренности, оно мажет по его щекам густыми мазками розового коралла.       Тренироваться во флирте и катастрофичных подкатах на своем лучшем друге — низко и обидно. Он ведь даже не имеет это в виду, а у Кенмы сердце мурлычет жалобно то ли от неудовольствия, то ли от желания подвинуть границу и посмотреть, что будет дальше. Как мастер провокаций отреагирует на ответное давление, если вместо воды Кенма подольет масла?       Только вот он не уверен, что сможет остаться в основном составе после этой игры.       Но Куроо будет там в любом случае, они ведь все делают вместе.              В комнате без Куроо уже как-то непривычно, особенно весной. Но он слишком занят выпуском, выбором университета, серьезными разговорами с семьей и планированием своего будущего. Каким бы несерьезным он ни казался на первый взгляд, к важным вещам Куроо всегда подходит со всей ответственностью и может перетрудиться в процессе или выесть себе мозг тревогой из-за мелочей и стресса, а потом названивать Кенме и спрашивать про его игры, про вечер, про маму, про домашнюю работу, про что угодно, лишь бы немного отвлечься. Пару раз они даже не разговаривали, а просто слушали дыхание друг друга, шелест ручки по бумаге, клики кнопок на консоли, Куроо почти уговорил его тогда не уходить в душ или взять телефон с собой, но был проигнорирован. Кенма тогда принял душ на такой скорости, какую не развивал даже опаздывая на уроки, и перезвонил. Звонок длился 48 минут, и он уснул, не повесив трубку.       Утром Куроо шутил, что сохранил запись его сопения и будет использовать ее как колыбельную.       Только улыбка его была кривая. В том смысле, какой Кенма еще не мог разгадать.       Его герой снова умер, и на автопилоте захотелось набрать знакомый номер, чтобы получить дельный совет или хотя бы рассказать, насколько эта игра нервирует.       Подсознание сыграло с ним злую шутку, быстро перестроившись из онлайн режима жизни с Куроо под боком в оффлайн с его голосом у уха, как будто началась генеральная репетиция года жизни в часе езды друг от друга.       Вместо следования инстинкту он в раздражении откинул голову назад, и, черт, это тоже была ошибка. И не только потому, что затылок свесился с постели и неприятно стукнулся о дерево.       В воспоминании из прошлого года под его затылком было плечо Куроо, и удара не последовало, только мягкий смешок.       Было жарко, липко, неприятно даже самого себя касаться, поэтому они разделились: Кенма на постели с раскинутыми в стороны руками и ногами, Куроо на полу, спина прижата к изножью, ноги врозь. Вентилятор не помогал, он только гонял горячий воздух по комнате вихревыми потоками, ни глоточка прохлады и свежести. Окно заделали, как получилось, но навешанные на крючки простыни все равно просвечивали, и через прорехи между складками неумолимо пробивались лучи, как тогда казалось, лазера.       Играть на консоли было невозможно: оттирать потом экран от мерзких отпечатков и вычищать прилипшую пыль не было никакого желания. Асфальт на дорогах скоро обещал стать лавой, так что на улицу тоже идти было противопоказано, Кенме было лень дотянуться до бутылки с водой, которую они предусмотрительно поставили в тени, вот настолько он был амебой.       — Я понимаю, как чувствует себя мороженое.       — У мороженого нет чувств.       — Это у тебя нет воображения, — парировал Куроо. На плече у него было удобно, Кенма готов был поклониться тренеру в ноги за благословенную обмускуленность, сглаживающую выступающие кости, смягчающую угол между шеей и плечом, где как раз примостилась его голова.       — Ты точно на врача собираешься поступать?       Опора под затылком дернулась от беззвучного смеха, Кенма почти начал жаловаться, что его тревожат попусту и вынуждают совершать лишние телодвижения для восстановления баланса, но Куроо прикрыл рот ладонью и не издал больше ни звука. Он позволял другу выигрывать в безобидных перепалках, наслаждаясь тем, что вот эта сторона — маленький острый на язык гремлин — была разблокирована только им, и больше никто не имел чести оказаться его жертвой.       Так и должно быть.       Не то чтобы внимание Кодзуме было долгожданным призом, но он всегда на своей волне, с самого детства, и на эту волну он никого не звал, не приглашал, а тот чумазый пацан с мячом сам влез, не спрашивая разрешения. И они синхронизировались, о чем никто не жалеет.       — Тебе не пора подстричься? — голос звучит слегка недовольно.       — Меня устраивает длина моих волос, — отвечает Кенма, поворачивая голову, и ему открывается прекрасный вид на линию челюсти Куроо, и он жалеет, что не умеет фотографировать.       Он нечасто задумывается о внешних данных людей, которые его окружают, и рассуждения о степени привлекательности друга не всплывали, но все когда-то меняется.       Для него этот миг наступил сейчас, в невероятно жаркую субботу, когда золотистые пылинки танцуют в редких, но метких солнечных лучах, янтарными бликами блестят капли пота на чужом виске, а стандарты красоты сходятся клином на Куроо Тетсуро и его чертовски выразительном профиле.       Кенма подвисает на несколько секунд и ждет, когда это осознание достигнет точки, где оно перестанет казаться странным.       Куроо хватает этих секунд, чтобы почуять неладное, тоже развернуться и встретиться со взглядом широко распахнутых глаз. Он сдувает светлые волосы, преграждая им доступ к щекотливой нежной коже за своим ухом. Вероятно, именно поэтому прозвучал вопрос про стрижку, но почему он продолжает ждать, затягивая молчанием тугой узелок где-то между ними — загадка. Он тоже смотрит в ответ, пробегается глазами по чертам лица, и возвращается к тому, с чего начал, а вдоха так и не следует, словно боится нарушить что-то, испортить драгоценный момент, спугнуть несмелого зверька.       Кенма начинает счет, не подавая признаков дискомфорта.       В этом все они: делить мелочи на двоих, останавливаться, когда другому нужна передышка. Прикосновения всегда были там: ладонь между лопатками напоминанием и комфортной, знакомой тяжестью, на макушке в поддразнивающей манере; рука вокруг шеи, потому что коротышки — самая удобная подставка, и адреналин после игры прошивает тело; сидеть близко, когда в этом нет необходимости; ловить за локоть на лестницах и пешеходных переходах; скатываться по сидению, чтобы чужая голова легла на плечо; ноги перекинуты через бедра другого, даже если диван достаточно длинный. И еще множество маленьких жестов, которые стали абсолютно незаметной привычкой.       Но счет сбивается, и Кенма забывает, на каком числе остановился, когда спустя неизвестно сколько секунд (минут?) его лоб осторожно, тихонько Куроо обводит пальцами.       И это касание неожиданное, выбивающееся из паттерна, слишком неуверенное, шлет по позвоночнику вниз дрожь.       — Тогда, — он первый прерывает зрительный контакт и оглядывается, — давай-ка соберем их в хвост.       Завороженный, не отошедший от ступора Кенма протягивает ему руку и позволяет снять оттуда резинку, которая потом и ловит его волосы в ловушку.       Кенма делает вид, что не замечает, как долго Куроо возится с прочесыванием прядей дрожащими пальцами, а Куроо делает вид, что он в порядке.       Они не говорят об этом.              Через несколько месяцев они попадают под проливной дождь, а на улице уже слишком темно, до дома далеко, на остановке под спасительным кровом козырька ночевать не хочется. Кенма ненавидит, когда волосы прилипают к шее, но ни капюшона, ни зонта с собой нет. А еще он ненавидит, когда его консоли угрожает влажность, поэтому Куроо кладет ее в карман своей сумки под слои одежды и целлофана, обещая, что это безопасно, он так много раз делал.       — Нам придется пробежаться, котенок.       Кенма бы включил это предложение в список ненавистных вещей сразу по двум причинам: бег и «котенок». Но он слишком раздражен метеорологическими условиями и мокрым воротником, чтобы уделять внимание мелочам.       Куроо хватает его запястье и пускается в бег. Это не трусца для разогрева на тренировке, не утренняя пробежка для пробуждения, это чертов марафон длиной, кажется, в половину его жизни, легкие отказываются справляться с такими нагрузками. Впереди уже маячит нужный поворот, немного осталось, но какая разница. Вода уже повсюду, и от нее нет спасения, она ручьями бежит по лицу и забирается под одежду, ледяными потоками пуская по коже мурашки. Это все бессмысленно, и Кенма протестует.       — Я так больше не могу, — его горло горит, и вообще-то нельзя резко останавливаться после такой нагрузки, нужно продолжать идти, чтобы успокоить бешеное сердцебиение и восстановить дыхание, но напряжение не отпускает мышцы. Лев на тренировке выжал из него все соки.       Куроо разворачивается всем корпусом и внимательно пялится. В темноте почти не видно его лица, лишь глаза сверкают из-за завесы мокрых волос. Только ливню под силу исправить тот бардак, что творится у него на голове, и сейчас все пряди смиренно прибиты тяжестью и не топорщатся в разные стороны.       — Нам немного осталось, поднажми.       В ответ Кенма лишь неопределенно бурчит что-то и не сдвигается с места ни на сантиметр. Реакция не заставляет себя ждать, Куроо начинает смеяться и откидывает голову назад. Как он вообще может так надрывно хохотать, если они бежали, наверное, несколько километров. Капли дождя попадают в раскрытый во всю ширину рот, но это неудобство игнорируется.       Шум воды, маленькими порциями разбивающейся об асфальт и чистый, нефильтрованный, искренний смех Тетсуро абсурдно хорошо сочетаются друг с другом. Будь на улице день, появилась бы радуга от одной только яркости его улыбки.       — Что смешного, Куро?       — Ничего, — его голос хриплый и лишь слегка запыхавшийся, — Ты просто невероятный.       Как жаль, что Кенма не может изъясняться знаками препинания вслух, он бы на это прислал тонну вопросительных знаков в честь своего великого недоумения. Умом Куроо, очевидно, не понять.       — Иди сюда, я тебя погрею.       Кто Кенма такой, чтобы отказываться.       Куроо оборачивает руку вокруг его плеч и придвигает близко-близко, они сталкиваются ногами, когда начинают шагать, но соглашаются не обращать на это внимание.       Мокрая одежда — мерзко, волосы, прилипшие к шее — мерзко. Прижиматься к такой же промокшей олимпийке Куроо тоже должно быть мерзко, но он теплый и добровольно делится этим, ничего не требуя взамен, как обычно. Он всегда был таким: к себе предъявлял высокие требования и расстраивался, когда не дотягивался до планки, но все равно продолжал двигаться. Быстрее, выше, сильнее, вот его девиз. А для Кенмы действовал карт-бланш на своевольность и следование своим принципам, не было никакого принуждения стараться лучше, осваивать новые техники, противостоять своей лени. Тихая, безоговорочная сделка. Один не ругает второго за переизбыток работы, как только замечает признаки растяжений и перегруза мышц, без лишних слов тянется за тейпом и по памяти клеит на спину и плечо, на которое ложится вес мощных подач в прыжке. А второй позволяет идти по жизни в своем темпе и остается рядом, даже убегая вперед.       Куроо его неизменный спутник, и это греет даже лучше, чем его натренированное, всегда горячее, как печка, тело.       Когда отец Тетсуро загоняет их в ванную стаскивать вещи, на которых и сухой ниточки не осталось, и сушиться, Кенма залезает в душ первым и включает почти кипяток, не волнуясь о друге за шторкой. Тот занят своим делом — возвращает волосам вид первозданной дикости, а после загружает вещи на стирку. Они столько раз вынуждены были впопыхах собираться на учебу после ночей, потраченных на игры, что для них нет ничего зазорного в том, чтобы чистить зубы перед одним зеркалом и принимать душ, когда в ванной есть второй. Они выросли в тесной связке друг с другом и спортивными раздевалками, стеснение за свое тело осталось где-то позади, а доверие сглаживало все острые вопросы интимности и взаимных границ, почти стирая их.       Через зазор между шторкой и стеной Куроо передает полотенце.       А потом щелкает дверь, оповещая о его уходе. Окей, это в новинку. На стиральной машинке лежит комплект вещей, что-то его собственное, оставленное невесть когда, что-то будет ему не по размеру, с плеча Тетсуро. И носки с котиками.       Он невыносим.       На следующее утро мама диагностирует Кенме простуду и запрещает выходить из дома. Слабость, когда ты ничего не сделал толком, чтобы ее заслужить — худшая пытка, но провести время дома, закутавшись в худи Куроо, обложившись подушками и той игрушкой-котом, которую он выиграл на аттракционе, запустить игру, подаренную, опять же, Куроо — блаженство. Ради этого можно потерпеть и куриный бульон с таблетками, и постоянный кашель.       Телефон шипит на него оповещениями откуда-то со стороны, неужели он не заслужил свой выходной в тишине и спокойствии. Некома как-нибудь справятся без него пару дней, потренируют что-нибудь, что не требует присутствия сеттера, а названный сеттер отдохнет от их шума и мельтешения перед глазами. Кенме нужно немного времени наедине с собой, чтобы решить, что значит нежелание возвращать Куроо его худи.       Оно обычное, простое. Однотонно красное с огромным карманом и капюшоном, в котором можно спрятаться от окружающего мира, вышивкой язычка пламени над сердцем, ничего особенного. Кенме оно большое, он пальцы может спрятать в рукавах, если соберет их в кулак. Но оно кажется удобнее, чем все его вещи. Теплее. Мягче.       Владелец худи не дает ему достаточно времени. Залетает в дверь, на ходу пытаясь переспорить маму Кенмы, что зараза к заразе не пристанет, и посещать больного полностью безопасно, а если не безопасно, то пусть лучше он сам за ним поухаживает, а она здоровее будет.       — Она не может устоять перед моим очарованием, — драматично вздыхает герой комедии, Куроо собственной персоной.       Только с тренировки, а на плече сумка, в руке бумажный пакет из пекарни, на лице чеширская улыбка.       — Ты же заразишься, — без обвинения в голосе отзывается Кенма из кокона, зная, что ему не победить в этой схватке. Он вообще-то рад видеть Тетсуро, одно его присутствие — панацея от хандры.       — Я от тебя уже заразился кое-чем.       — Ты выглядишь слишком здоровым для простуды.       — Мне пора менять волейбол на актерский? — улыбка его теряет часть ослепительности, совсем незначительную, но Кенма способен выявить разницу, но, к сожалению, не причину.       Куроо принес не только себя, но и яблочный пирог, листок со всеми домашними заданиями, которые сегодня задали классу Кодзуме, и цель вынести другу мозги разговорами. Он поделился всеми печалями сегодняшнего скучного дня, пожаловался на Яку и Льва, устроивших на тренировке кошачью склоку, похныкал о том, как скучно было там без друга, они только и делали, что тренировали подачи, и его плечо обещает сводить с ума тупой ноющей болью всю ночь.       Словно один день без Кенмы был полнейшей катастрофой, и все, что могло пойти не так, пошло не так.       — Пойдем я сделаю тебе массаж, — зовет он, выпутываясь из-под одеяла.       Куроо аж прям загорается, как маленький ребенок, которому предложили очень интересную игру или его любимый десерт. Это любимая версия Кенмы: он заряжается энергией от друга, и на его губах расползается маленькая, довольная улыбка.       Так, наверное, и должно быть.       Когда у тебя в груди цветет зимняя слива от присутствия другого человека, когда хочется сделать ему приятно, облегчить боль, слушать все его дурацкие бессмысленные жалобы на ерунду, которую тот сам признает ерундой, но все равно устраивает целое представление, потому что в этот момент он именно так себя чувствует. Чувствует, что хочет развести драму на пустом месте и напроситься на ласку. И получить эту ласку, потому что Кенма слаб для Куроо.       И вместе с этим он силен в своей слабости.       Они решают остаться с ночевкой в комнате Кенмы, и его мама ничего не говорит, напоминает не сидеть допоздна и желает спокойной ночи. В детстве она целовала их обоих в лоб перед сном, а теперь она так не делает, считает, что они слишком взрослые для такого.       Кенма думает, достаточно ли он взрослый, чтобы чмокать друга в лоб перед сном.       И считается ли это дружеским жестом.       Сегодня суббота, и его снова осенило.       Любить Куроо донельзя просто, настолько просто, что он сам не заметил, как перешагнул черту между дружескими чувствами и влюбленностью. И это даже не больно, ни капельки, он чувствует себя нормально. Ни потных ладоней, ни птеродактилей в животе, ни бьющегося на скорости колибри сердца, никаких отклонений от нормы. Есть только иногда это. Мягкие маленькие улыбки, слишком долгие взгляды, персиковый румянец, ощущение неуязвимости. Его сердце мурлыкает на низких тональностях. И он даже не против делать всякие глупости.       Если Куроо будет рядом.       Потому что с ним не страшно, не нервно, не волнительно, а спокойно, комфортно. Прямо как в его худи.       В отражении зеркала Куроо тянет губы в кошачьей ухмылочке, только вместо клыков видно пену от зубной пасты, постепенно стекающую по подбородку, а тот даже и не замечает. Если бы кто-то из команды хоть раз увидел его в таком ребяческом настроении, он бы перестал думать, что капитан собранный, взрослый умом человек.       Кенма благодарен, что он имеет возможность за этим наблюдать.       Проблем с засыпанием не возникает: на нем все еще чужое (уже нет) худи, с которым он не собирается расставаться, на тумбочке лежит весь необходимый набор таблеток и капли от насморка, на футоне спит Куроо. Лунный свет льется молоком на его скулы и очерчивает контуром черные кисточки волос, которые способен был пригладить только ливень.       Кенма закрывает глаза и мирно погружается в сон под колыбельную ровного ритма дыхания.       Утро не заставляет себя долго ждать.       Жаворонки должны быть юридически запрещены в этом доме, но от Куроо это бы не спасло, он вскакивает по расписанию (идеально за минуту до будильника, не успев разбудить друга) и пропадает из комнаты, а Кенма все равно просыпается от его мельтешения и водопада из-под крана, который слышно во всем доме.       Он не знает о существовании счетов за воду?       Кенма позволяет себе издать один-единственный звук — жалобный стон — и переворачивается на другой бок, молясь всем богам удачи, чтобы прокатило. Для восстановления сил организма, которые потрачены на борьбу с простудой, ему требуется 12 часов полноценного сна, а не раздражающе бодрый и пышущий энергией Тетсуро под боком, вся эта идея с ночевкой была идиотским (нет) решением.       У атлетов в этом доме не должно быть прав с их дурацким правильным образом жизни, сбалансированным питанием и идеальным режимом сна. У Кенмы недостаточно терпения, чтобы прямо сейчас вынести этот беспредел, поэтому он притворяется спящим.       Куроо заканчивает с утренним умыванием, и половица возле двери скрипит, когда он возвращается в комнату. Потом почти незаметно щелкает зарядное устройство, оповещая, что телефон снят с зарядки, а потом ничего.       Кенма чувствует на себе пристальный взгляд и мирится со своей участью.       Не прокатило.       Он улавливает запах мяты где-то в несчастных сантиметрах от себя и боится двинуться, только его больше не волнует его прикрытие. Его волнует вкус мяты и собственное утреннее дыхание, что об этом всем думает Куроо, когда он уезжает, и берет ли с собой фотоальбом, который собрала его мама года два назад и нашла самые позорные фотографии с ними двумя. Повесит ли он над своим столом кадр с ними, который сейчас красуется в аналогичном месте, приколотый на булавку? Будет ли в его новой комнате хоть какое-то напоминание о Кенме, и будет ли тот чувствовать себя там, как дома? Знать, где лежат крупы, а где средство для мытья посуды?       Из всех суперсил Кенма прямо сейчас предпочел бы телепатию. Чтобы суметь задать свои вопросы, не озвучивая их, не искажая идею при попытке перенести ее в реальность, и получить на них ответы.       Разговоры — полезная штука для любого рода отношений, а еще иногда это камень преткновения для Кенмы, потому что его эмоции и чувства работают не совсем так, как принято у других людей, и это никогда не было для него проблемой. И для Куроо тоже вроде бы, он умудрялся разбираться в мельчайших изменениях на лице своего друга и делать предположения о том, что тот думает, и методом проб и ошибок он добился в этом определенного успеха. Не подведет ли их обоих сейчас этот уникальный навык?       Видит ли он что-то сейчас на лице якобы спящего друга?       Наконец-то спустя несколько долгих, растекшихся между ними как тягучий мед мгновений Тетсуро отворачивается и забирает с собой свежесть зубной пасты и сложные для решения вопросы.       Кенма даже немного расстроен.       Ему не нравится внимание людей, он старается его к себе не привлекать, но быть в фокусе зрения Куроо… Как будто нежиться в озерце солнечного света, чувствовать тепло, разливающееся по нервам. Никакого давления и неприятного покалывания, не показывают свой нос ни тревога, ни дискомфорт. Он ненавидит солнце, вообще-то, и купания в естественных водоемах избегает, но от внимания друга он уворачивается значительно реже.       Он больше не может заснуть. Объятия мягкой постели не хочется покидать, но надолго оставлять Куроо одного не хочется еще сильнее, поэтому он собирается с силами и добирается до ванной, а потом и до кухни, куда привлекают ароматные запахи.       — Мама же вчера готовила, зачем ты устраиваешь тут место преступления?       Шеф-повар в растянутой майке и пижамных штанах бросает свою фирменную улыбочку из-за плеча, не отвлекаясь от плиты.       — Я хотел сам приготовить нам завтрак.       — Готовишься к самостоятельной жизни?       Раковина полнится мисками от непонятно чего, бутылочка соевого соуса открыта и опасно близко стоит к краю, а на столешнице красуется набор ингредиентов, которые Кенма не может совместить друг с другом в логичное блюдо, но он предпочитает не тратить на это время и направляется к раковине. Разбираться с мытьем посуды у него получается лучше, чем с кулинарными изысками, а Куроо знает, чем занимается, судя по ловкости и привычности движений. Пока не запахло горелым, можно сохранять спокойствие.       В холодильнике со вчерашнего вечера ждет своего часа яблочный пирог, так что можно было бы обойтись без траты времени на приготовление завтрака.       Но Куроо с видом знатока хозяйничает на маленькой практичной кухне Кодзуме и поет что-то себе под нос, переворачивая рулет на сковороде, и если такая картина сопровождает пробуждение в непристойно ранний час, то Кенма согласен.       С посудой он заканчивает через 10 минут, и завтрак как раз оказывается на тарелках, когда желудок издает протестующий звук.       — Приятного аппетита, для тебя услуга персонального повара всегда бесплатная!       — А что еще для меня бесплатное? — он хотя бы пытается, так?       — Стоит только попросить, и узнаешь, — Тетсуро сверкает ухмылкой и ставит тарелки на стол, сопровождая действие низким поклоном. И абсолютно невозможным взглядом исподлобья, словно ждет похвалы.       Возможно, этот эксперимент не стоило пытаться провернуть в такое замечательное утро.       — Не делай этого, если не имеешь это в виду, Куро.       — Почему мы не могли сначала позавтракать в мирной обстановке, — вопрос очевидно риторический, потому что он вздевает руки в воздух, обращаясь к кому угодно, кроме Кенмы, — Мне нужно пиво.       — Но ты не пьешь.       — Но я чувствую, что мне нужно пиво, котенок, — в его голосе сквозит натяжение, не идущее ни в какое сравнение с легкостью его обычных шуток. Даже привычное «котенок» звучит как треск ломающегося дерева.       Кенма не знает, что ему сказать, чтобы развеять гнетущую атмосферу. Яичный рулет, чей запах одурманивающе заполнил кухню, стынет на тарелках. Только Куроо может обманным путем вовлечь его в поедание овощей на завтрак, приправив их специями и свежезаваренным зеленым чаем со вкусом лимона. И это немного больно. То, насколько они хорошо друг друга знают. И то, насколько Кенма чувствует себя потерянным в данный момент времени. Он не понимает, что сделал не так, почему Куроо предпочел его лицу подставку для ножей и отвернулся, чтобы залипнуть на нее.       — Я не хотел уезжать, даже не попробовав, — выдает он приговор, который, несмотря на всю серьезность, не дает ни единой подсказки к своему значению.       И это Кодзуме терзал себя вопросами о том, как выразить что-то. Его другу определенно есть, над чем поработать.       — А ты сидишь там весь такой невинный, в м о е м худи, перед тарелкой того, что я никому никогда не готовил. Черт, да я вообще никому никогда по доброй воле завтраки не готовил, — Кенма распознает тревожные звоночки в его голосе, но не влезает, — я бы и в постель принес, если бы ты не проснулся.       Любить Куроо легко.       Слушать, как его интонация надламывается на том месте, где обычно сочится жизнь и проскальзывает улыбка — сложно. Знать, что сейчас на его лице, повернутом к стене, в глазах потух свет — тоже сложно, и Кенма знает, что в какой-то степени это его вина. Но только ему нужно немного времени, чтобы определить, где он прокололся и как это исправить.       — Зато теперь я знаю ответ, который давно хотел получить.       — Ты не задавал никакого вопроса, Куро, — дышать становится чуть легче, потому что он начинает понимать, — я всего лишь попросил не делать этого, если ты не имеешь это в виду.       — А если я имею это в виду? — в его плечах появляется напряжение, которое обычно сигнализирует о повысившемся уровне неудовольствия.       Это уже вопрос. И у Кенмы есть на него ответ.       — Мы ведь все делаем вместе, не так ли?       Секунда, две, три, вечность. Кенме нравится вести счет, потому что цифры его успокаивают, а тишина в данный конкретный момент нервирует. Ответный вопрос висит в воздухе, и на него следует никакой реакции, Куроо только продолжает сверлить взглядом стену.       Нужно будет передать матери, что она выбрала потрясающую подставку для ножей.       — Ты уверен? — наконец изрекает он, нерешительно поворачивая голову, а потом весь приходит в движение.       Потому что он знает, что Кенма не делает того, что ему не нравится, и у него есть понимание того, чего он хочет, а чего нет. Не понадобилось даже озвучивать все это, чтобы стало понятно, потому что они уже с десяток лет не сходят с орбит друг друга. И они все делают вместе, с одним лишь дополнением: Кодзуме медленнее и осторожнее, он не всегда поспевает следом, но Куроо, как обычно, не уходит далеко вперед и встречает по дороге.       Сердце Кенмы мурлычет чуть яростнее обычного, когда в его живот утыкается чужая макушка, а руки кольцом смыкаются вокруг тела.       Наверное, так и должно быть.       Эта мысль сворачивается клубком и укладывается в груди так, словно ей всегда там и было место.       Он хочет помолчать и дать Куроо столько времени, сколько ему нужно, чтобы разобраться с тем, что у него там в голове творится, он согласен сидеть вот так хоть весь день: его пальцы вырисовывают круги на загорелой шее Тетсуро, пока тот выравнивает дыхание и греет ему в процессе живот, положив голову на колени.       Но у них вообще-то остыл завтрак.       И Кенма надеется вернуться в постель так скоро, как только можно.       В этот раз посуду они сгружают в раковину и благополучно забивают на нее, а яблочный пирог оставляют на ланч. Уровня сладости хватает и без него, ведь а) поцелуй через пижамные штаны напоминает тот случай в бассейне, но в этот раз все намного аккуратнее, и Кенма к этому готов; б) Куроо ведет себя как донельзя счастливый ребенок и напевает что-то уже во весь голос, начинает пританцовывать и втягивает его в это действо, закручивая вокруг оси, пока он не попадает в ловушку объятий; в) Куроо смеется, смеется, смеется так открыто, чисто, искренне, что на него находится отклик в частоте сердечных сокращений. Этот звук обещает стать саундтреком их жизни.       По дороге к постели Куроо едва их обоих не убивает тупым ударом по затылку, запнувшись об футон, но не зря же они оба волейболисты, верно? Рефлексы у него все же лучше (он слишком увлекся, чтобы оставаться внимательным), и он успевает оттолкнуться ногой и изменить траекторию падения, роняя их на мягкий матрас вместо твердого пола. И Кенма хихикает, утыкаясь в чужую шею, ему настолько хорошо, что он чувствует себя невесомым.       Он планировал провести этот день за просмотром фильмов Хаяо Миядзаки, так и поступает. Он не планировал, что позади него будет большая ложка в лице Тетсуро, который отвлекает от фильма и просовывает руку под свое же худи и гладит ребра, живот, солнечное сплетение, ни на что не намекая. Движения поначалу нерешительные, медленные, словно вопрошающие: «А можно?». Кенма легонько кивает и привыкает к ощущению, пока тот не успокаивается.       От этой нежности и дрожащей на кончиках пальцев дозволенности плавятся колени, и сердце довольно мурлычет.       Ладонь останавливается под ребрами и скользит под тело, Кенма почти тает от того, насколько ему тепло, насколько он доверяет, насколько с ним бережно обращается Тетсуро, не боясь спрашивать разрешения и не переходя границы, не требуя большего.       Они тратят в постели три с лишним часа, и Кенма доволен, что на них обоих все еще есть одежда, зато теперь под воротником его худи темнеет смородиной засос, а целоваться оказывается до трепещущих век приятно, и ему понадобится бальзам для губ.       Так и должно быть, он удостоверился на своем опыте.