Я не знаю, что такое вибратор!

Оставшиеся дни визита превратились в странный, сладкий ритуал. Мы существовали в двух параллельных реальностях. В одной — я была младшей сестрой Шуги, скромной гостьей, которая помогает по дому и делает вид, что увлеченно изучает Токио по путеводителю. В другой — я была Мина. Той, кем становилась в темноте, под взглядом Намджуна, на том самом ковре или на его широкой кровати, когда дверь была заперта, а город за окном гудел, приглушенный и равнодушный.   Он был прав — Юнги ничего не замечал. Он видел, что мы больше не избегаем друг друга, что иногда перебрасываемся словами за завтраком, и был безмерно рад, что его лучший друг и сестра «подружились». Его наивность была одновременно и нашим щитом, и тонким лезвием вины, которое иногда вонзалось в меня, когда я ловила его довольный взгляд.   Намджун не торопил события. Каждая наша встреча была как глава в книге, которую он читал мне вслух, медленно, вдумчиво, позволяя прочувствовать каждую метафору. Он учил меня своему телу и открывал мое. Его руки, такие грубые на вид, оказались способны на невероятную нежность. Ким мог час просто целовать меня — в губы, в шею, в сгибы локтей, в ладони — как будто составляя поэму из прикосновений. Он научил меня разным видам поцелуев: жадным и медленным, легким, как взмах бабочки, и глубоким, высасывающим душу. Научил меня, что моя кожа в разных местах поет разными голосами: тонким пианиссимо под коленями, низким вибрато у основания позвоночника, громким, дерзким форте на внутренней стороне бедер.   Однако черта, о которой мы молчаливо договорились не переступать, висела в воздухе. Та самая, последняя. Физическое соединение. Намджун никогда не намекал на это, не давил. И в этом была его самая жестокая, самая изощренная нежность. Он заставлял меня хотеть. Не из любопытства, не из желания «пройти инициацию», а телом, изнутри, до дрожи в коленях и ноющих спазмов внизу живота, которые накатывали, когда Ким просто смотрел на меня через стол.   За два дня до моего отъезда напряжение достигло пика. Мы сидели на балконе, пили холодный зеленый чай. Был вечер, небо окрасилось в цвета персика и лаванды. Я рассказывала что-то смешное об одноклассниках, а он слушал, улыбаясь той своей редкой, настоящей улыбкой, от которой щемило сердце. И вдруг я поняла, что не хочу уезжать. Что мысль о том, чтобы вернуться в свой старый мир, где нет его запаха, его тихого голоса в темноте, его рук, знающих карту моего тела лучше, чем я сама, — невыносима.   — Я не хочу уезжать, — вырвалось у меня, тихо и ясно.   Намджун замер, чашка в его руке остановилась на полпути ко рту. Улыбка исчезла. — Ты должна, — сказал он просто, без эмоций.   — Почему? — в моем голосе прозвучала детская обида.   Ким поставил чашку, повернулся ко мне, и его лицо в сумерках было строгим, как у судьи. — Потому что это — каникулы, Мина. Прекрасный, опасный сон. Ты вернешься домой, окончишь школу, поступишь в университет. У тебя будет жизнь. Настоящая. А не эта… интерлюдия в квартире чужака.   — Ты для меня не чужак! — воскликнула я, и голос задрожал. — Я - больше, чем чужак, — его слова были холодными, резаными. — Я тот, кто воспользовался твоим любопытством и незрелостью. Кто ввел тебя во взрослый мир через черный ход. Ты должна ненавидеть меня за это. И забыть.   Но я видела, как сжимаются его кулаки на коленях. Видела боль в его глазах, которую он так яростно пытался скрыть под маской цинизма. Намджун не защищал меня. Он защищал себя. От надежды. От возможности снова во что-то поверить и снова получить удар.   Я не стала спорить. Я встала и ушла в свою комнату — точнее, в гостиную, на свой диван. Всю ночь я лежала без сна, слушая, как Ким ворочается за стеной. Между нами снова выросла стена, и на этот раз она казалась непроницаемой.   Наступил мой последний вечер. Шуга, желая устроить прощальный ужин, налепил роллов и с энтузиазмом рассказывал о своих планах на каникулы. Я едва могла есть. Намджун сидел напротив, молчаливый и непроницаемый, как скала. Он отвечал односложно, избегая моего взгляда.   После ужина Шуга, сославшись на ранний подъем завтра, чтобы проводить меня в аэропорт, ушел спать. Мы остались одни на кухне, в зловещей тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов.   Я мыла посуду. Ким стоял у окна, спиной ко мне. — Завтра в семь твой поезд, — сказал он без предисловий. — Я заказал такси. — Спасибо, — пробормотала я, чувствуя, как комок подступает к горлу.   Внезапно Намджун резко развернулся. Его лицо было искажено внутренней борьбой. — Черт возьми, Мина, — выдохнул он хрипло. — Почему ты не злишься? Почему не хлопаешь дверью? Почему смотришь на меня этими… этими прощающими глазами?   Я вытерла руки и медленно подошла к нему. Ким отступил на шаг, как будто я несла в себе заразу. — Потому что мне не на что злиться, — сказала я тихо. — Ты подарил мне самый честный опыт в моей жизни. Ты никогда не лгал. Ни разу. Ты показал мне тьму, но и свет. Ты был… настоящим. А сейчас ты просто боишься.   — Боюсь? — он горько рассмеялся. — Да, я боюсь. Боюсь, что через год, когда ты встретишь какого-нибудь чистого, светлого парня со своего факультета, ты оглянешься на эти дни с отвращением. Что ты проклянешь тот момент, когда полезла в мой ящик. Что я навсегда останусь для тебя грязным пятном, извращенцем, который испортил тебя.   Намджун говорил это с такой яростной убежденностью, будто уже видел этот будущий взгляд моих глаз. И в этот момент я поняла, что переступить черту придется мне. Не физически. Эмоционально. Сломать последнюю его защиту.   Я шагнула вперед, заставив его отступить к стене. Подняла руку и прикоснулась к его щеке. Он вздрогнул, но не оттолкнул. — Ты не пятно, Намджун. Ты — откровение. Ты — тот, кто научил меня, что я могу быть сильной. Что мое тело — не враг, а союзник. Что близость — это не стыдно. Ты не испортил меня. Ты… освободил.   Его глаза, такие темные и глубокие, наполнились влагой. Он зажмурился, пытаясь взять себя в руки. — Я не могу быть тем, кто ждет тебя, — прошептал Ким, и голос его сломался. — У меня нет на это права. У меня нет… ничего, что я мог бы тебе дать, кроме этих грязных стен и воспоминаний, от которых потом будет больно.   — А если я не прошу тебя ждать? — сказала я, и сама удивилась своей смелости. — А если я прошу только об одном? Об этой последней ночи. Не как прощание. Как… посвящение. Чтобы стереть ту самую черту. Чтобы то, что между нами, было завершено не словами и поездами, а естественным концом. Чтобы у меня не осталось чувства недоговоренности. Чтобы я уехала целой.   Он открыл глаза и смотрел на меня с немым изумлением, будто видел впервые. — Ты не понимаешь, что просишь, — его голос был едва слышен. — Это… изменит все. — Все уже изменилось, — возразила я. — С того момента, как ты сказал «закройте дверь». Давай просто будем честны до конца.   Намджун долго смотрел на меня. Искал в моих глазах сомнение, незрелость, страх. Не нашел. Нашел только решимость и ту самую чистоту, которая так пугала его в первый день. Он медленно кивнул. Один раз. И взял меня за руку.   На этот раз Ким вел меня в свою комнату не как учитель и не как любовник, а как человек, идущий на эшафот и ведущий за собой свою королеву. В комнате была только прикроватная лампа, отбрасывающая мягкий, теплый круг света на простыни. Он остановился посреди комнаты, все еще держа мою руку.   — В последний раз, Мина. Ты уверена?   В ответ я встала на цыпочки и поцеловала его. Нежно, но без тени сомнения. Это был поцелуй-обещание. Поцелуй-разрешение. Намджун ответил на него со сдавленным стоном, будто сломался последний внутренний лед. Его руки обхватили меня, прижали к себе так сильно, что стало трудно дышать. Этот поцелуй был другим. В нем не было осторожности, педагогичности. Была голодная, отчаянная страсть, долго сдерживаемая и наконец выпущенная на волю. Он целовал меня, как тонущий целует воздух. Его руки срывали с меня одежду, немедля, но и не грубо — с необходимой, не терпящей промедления срочностью. И я помогала ему, сбрасывая его футболку, расстегивая ремень.   Когда мы оказались обнаженными перед друг другом в мягком свете лампы, Ким отступил на шаг, чтобы посмотреть. Его взгляд скользил по моему телу — не как владельца, а как художника, в последний раз созерцающего свою лучшую работу перед тем, как сжечь холст. В его глазах было столько тоски, столько невыразимой нежности и боли, что у меня снова выступили слезы.   — Не плачь, — прошептал он, стирая их большими пальцами. — Сегодня никаких слез. Только правда.   Намджун подвел меня к кровати, уложил на спину и опустился рядом, опираясь на локоть. Его свободная рука начала свое медленное, торжественное путешествие. От лба, по виску, по шее, между грудями, вниз по животу. Каждое прикосновение было как обряд. Как запечатление в памяти. Когда его пальцы коснулись того самого места, я уже была готова, влажная и открытая для него. Он ласкал меня медленно, глубоко, сконцентрировано, наблюдая, как мое лицо искажается от наслаждения, как губы приоткрываются в беззвучном стоне.   — Я хочу запомнить тебя такой, — сказал он, его голос был густым от желания. — Сияющей. Живой. Моей. Хоть на одну ночь.   Когда мои бедра уже бешено двигались в такт его пальцам, когда я была на грани, Ким остановился. Я открыла глаза, полные немого вопроса. Он смотрел на меня, его лицо было напряжено от сдерживаемого порыва.   — Теперь, — прошептал Намджун. — Если ты все еще уверена.   Я обвила его шею руками и потянула к себе, к своим губам. — Я уверена.   Он занял положение между моих ног. Его тело, такое большое и сильное, нависло надо мной, заслонив свет лампы. Я чувствовала его тепло, его напряжение, твердый, пульсирующий вес его желания у самого входа. Кимсмотрел мне в глаза, ища последнее подтверждение. Я кивнула, не отрывая взгляда.   Он вошел. Медленно. Невыносимо медленно, давая каждой клетке моего тела осознать этот момент перехода. Было больно. Острая, разрывающая боль новизны, преодоления последнего физического барьера невинности. Я вскрикнула, впиваясь ногтями в его плечи. Намджун замер, вся его мускулатура напряглась как струна.   — Дыши, — прошептал он, сам тяжело дыша. — Просто дыши. Боль пройдет. Я обещаю.   Я дышала, слезы текли по вискам в волосы. И он был прав. Боль постепенно отступила, уступив место новому, незнакомому чувству — полной, абсолютной наполненности. Единства. Не было больше «я» и «он». Было «мы», соединенные в самой глубине. Ким почувствовал мое расслабление и начал двигаться. Нежно. Почти благоговейно. Каждое движение было не толчком, а вопросом, на который мое тело отвечало сокрушительным «да».   Он не сводил с меня глаз. А я смотрела на него — на его лицо, искаженное наслаждением и чем-то большим, на каплю пота, скатившуюся с виска, на губы, приоткрытые в беззвучном стоне. Я подняла руку и коснулась его щеки. Намджун наклонился, прижавшись к моей ладони.   Это не был просто секс. Это было причастие. Таинство, в котором мы отдавали друг другу то, что больше никогда не сможем вернуть или отдать кому-то другому. Каждое движение, каждый вздох, каждый стон были частью нашей общей исповеди. Я подняла бедра навстречу ему, желая еще большей глубины, еще большего слияния. Он ответил, ускорив ритм, но не теряя этой пронзительной нежности.   Нарастающая волна удовольствия была иной, чем все, что я знала раньше. Глубже, мощнее, задевающей самые потаенные струны души. Когда я поняла, что уже не могу удержаться, я просто перестала пытаться. Я кончила с тихим, срывающимся криком, цепляясь за него, чувствуя, как мое тело сжимается вокруг него в бесконечных спазмах. Ким наблюдал за моим лицом, за моим экстазом, и его собственное напряжение достигло предела. С последним, глухим стоном, в котором смешались боль и освобождение, он настиг меня, заполнив теплотой изнутри.   Он не двигался еще долго, тяжело дыша, его лицо было утоплено в изгибе моей шеи. Потом осторожно выскользнул из меня и упал рядом, навзничь, закрыв глаза рукой. Я лежала, чувствуя странную, священную пустоту и истому во всем теле. Между нами лежала тишина, густая и значимая.   Первым заговорил Намджун. — Я… не знал, что это может быть таким, — его голос был хриплым, сломанным. — Я думал, это будет просто… акт. Заключительная точка. А это было…   — Началом, — закончила я за него, повернувшись к нему на бок.   Он убрал руку с лица и посмотрел на меня. Его глаза блестели. — Ты разрушила все мои планы, школьница, — сказал Кимс тенью улыбки. — Я собирался быть героем, который благородно отпускает. А теперь… теперь я не знаю, как я смогу дышать, когда завтра за тобой закроется дверь такси.   Я прижалась к его плечу, вдыхая его запах, смешанный теперь с запахом нашей близости. — Ты не должен ждать, — повторила я свое правило. — Но и я не обещаю забыть. И не обещаю, что не вернусь.   Он обнял меня, прижал к себе, и в этом объятии была вся вселенная. — Я буду здесь, — прошептал Намджун мне в волосы. — В этой квартире. С этим диваном. С этой кроватью. Буду писать свой диплом, ходить на работу. И каждый вечер буду смотреть на дверь. Просто на всякий случай.   Мы не спали до рассвета. Говорили мало. В основном касались друг друга — легкими, подтверждающими прикосновениями, как будто боялись, что другой исчезнет. Когда в окна пробился первый серый свет, он встал, накинул халат и принес влажную теплую салфетку. Потом оделся и помог одеться мне.   В семь утра раздался звонок в домофон — такси. В прихожей стоял Шуга, зевающий и добродушный. Намджунбыл в полной боевой готовности — джинсы, куртка, сумка через плечо. «Я схожу с вами, провожу до экспресса», — сказал он брату тем своим обычным, слегка отстраненным тоном.   В лифте мы стояли молча. Юнги бормотал что-то о расписании. Я чувствовала тепло Кима рядом, но между нами была теперь пропасть приличий и присутствия брата.   На перроне экспресса в аэропорт Нарита было суетливо. Шуга обнял меня, потрепал по волосам, наказал звонить. Потом отошел, чтобы купить бутылку воды.   Мы остались одни в толпе. Шумной, но для нас не существовавшей. — Ну что ж, — сказал Намджун, засовывая руки в карманы. Его лицо было маской спокойствия. — Удачи, школьница. Учись хорошо.   Я смотрела на него, впитывая каждую черту. Храня в памяти тепло его кожи, звук его голоса в темноте, боль и восторг последней ночи. — Спасибо за… историю, — сказала я, и мои глаза снова наполнились слезами, которые я отчаянно сдерживала.   Уголок его рта дрогнул. — Всегда пожалуйста.   Раздался последний звонок. Пора было заходить в вагон. Юнги уже махал мне рукой. Я сделала шаг, потом обернулась. И увидела. Как маска на его лице на миг рухнула. Как в его глазах, темных и глубоких, вспыхнула такая тоска, такая бездонная боль, что у меня перехватило дыхание. Ким увидел, что я это заметила, и быстро, почти резко кивнул, жестом приказывая идти.   Я вошла в вагон. Дверь закрылась с мягким шипением. Через стекло я видела, как Шуга что-то говорит ему, хлопает по плечу. А он стоит, не двигаясь, глядя прямо на меня. Его взгляд прожигал стекло. Поезд тронулся. Намджун стал уменьшаться, одинокая, прямая фигура на переполненном перроне, пока не растворился в точке.   Я уехала. Но черта, которую мы переступили той ночью, оказалась не финишем, а стартом. Не концом истории, а ее первым, самым горьким и самым честным предложением. Я увозила с собой не потерю невинности, а ее обретение — в виде памяти о человеке, который не пощадил меня сладкой ложью, а одарил горькой, бесценной правдой. И я знала, что какой бы длинной ни была дорога, я вернусь. Не к съемной квартире в Токио. К нему. К Киму Намджуну. К моему первому и, как я уже смутно понимала, единственному откровению.