Незнакомцы из разных Миров

Ночь опускается на город Ехо. Белоснежный в солнечном свете кабинет становится серым с зеленоватым отливом от света полной луны, с трудом пробивающегося сквозь зашторенное окно. Темнота обволакивает две фигуры, сидящие по-турецки на белом ковре. Высокая фигура зажигает чёрно-красную свечу от пальца и ставит на пол. Тёплый жёлтый свет отражается от зеркал, стоящих вокруг и озаряет лица сидящих. Один беззаботно затягивается сигаретой, подожжённой от пламени свечи, второй хмурится и в очередной раз спрашивает: — Макс, это очень серьёзный шаг. Ты уверен, что хочешь этого? — Никогда не мешает узнать будущее, — он расслабленно пожимает плечами. — Хотя бы можно будет придумать заранее, что с ним делать. Особенно в такое время. Шурф кивает, достаёт из шкатулки мешочек. Внутри звенят и перестукиваются камушки с рунами. Мастер Пресекающий передаёт его Вершителю. Тот кивает и опускает руку внутрь. Пламя слегка колеблется от этого движения, отражение в зеркалах на миг размывается. По стене пробегает лишняя тень. Или это только кажется перенапряжённым от нетерпения прикоснуться к запретному и тайному мужчинам? Не глядя Макс достаёт из мешочка три камушка и раскладывает их перед свечой. Тень свечи падает только на один. Макс смотрит на Шурфа, тот смотрит на руну, и в таком освещении кажется, что он бледен, как полотно. — Шурф? Что это значит? — Смерть, забвение, прощание… — Я умру? — настороженно спрашивает Макс. — Не факт. Может быть, просто исчезнешь. Это не насильственная смерть. — Как называется эта руна? — Дверь. — Думаю, я знаю, что случится, — Макс отстранённо и мрачно улыбается: его друг даже не догадывается, что он умудрился провернуть сегодня вечером. — И с этим уже поздно что-то делать. У тебя есть что-нибудь выпить? Шурф кивает и идёт к столу. До рассвета всего три часа. Звёзды медленно гаснут, или же прячутся за тучами, город погружается в сумерки. Макс с нарисованными усами сидит всё в той же позе в окружении зеркал и звонко смеётся. Кажется, даже Шурф уже не помнит, что предрекла его другу руна, поэтому он также смеётся, стоя у окна. Вдалеке гремит гром. Сверкает молния. Макс откидывается на спину, все зеркала повторяют его движение, кроме одного. Оно застыло с изображением смеющегося Вершителя, смотрящего в сторону окна. — Скажи мне, Шурф, кто мы? — Странный вопрос, Макс. Думаю, мы люди. — Нет. Ты не понял. Кто мы друг другу? Шурф тяжело вздыхает и молчит, отворачиваясь к окну. Тишина звенит и гнетёт. Кажется, что в этом молчании и спрятан его ответ, но он решает всё же озвучить свои мысли. — Мне кажется, что мы с тобой просто незнакомцы. Как бы сильно мы не старались друг друга узнать, я никогда не пойму тебя до конца. А ты не поймёшь меня. Менталитет, увы, разный. Мы незнакомцы, Макс. Незнакомцы из разных Миров… Хочешь сказать, что я не прав? Ты же сейчас что-то скрываешь от меня? — Да. — То, из-за чего тебе выпала эта руна? — Да. — И ты не скажешь мне? Снова гремит гром. Макс молчит. Шурф сам знает, что он скажет. Нет смысла это озвучивать. — Я, пожалуй, пойду. Надо бы забежать к Меламори. Шурф кивает, не отворачиваясь от окна. Макс спускается вниз и уезжает на амобилере к Мохнатому Дому. Там уже ждёт его леди-птица. Следующим утром Лонли-Локли сталкивается в Управлении нос к носу с Джуффином. Тот мрачен, и лишь кивком указывает ему на свой кабинет, где уже собрались все Сыщики. Все, кроме… Через две минуты стена кабинета покрывается трещинами, по всему правобережью в домах звенят стёкла, а звери с особенно тонким слухом слышат протяжный вой, полный тоски и скорби. Шурф возвращается в свой домашний кабинет под вечер. Садится в круг зеркал и смотрит только на одно. Проводит пальцами по холодной поверхности и не может сдержать слёзы. Если они и вправду незнакомцы, отчего же так гадко на душе? Разве душа может так болеть по незнакомцам? За его спиной пробегает лишняя тень. Её никто не видит. Он сильно изменился за шесть лет. Теперь он действительно стал Вершителем. А Шурф стал Великим Магистром. И это абсолютно не мешает им сейчас сидеть на крыше Иафаха и писать на небе строчки из своих любимых стихотворений. Когда последняя точка поставлена, Шурф отходит назад, садится ближе к Максу и обнимает его одной рукой. — Так кто же мы, Шурф? — спрашивает Макс. — Всё ещё незнакомцы? — Не думаю. — Лонли-Локли смотрит на переливающееся красочными стихами небо и улыбается. — Мы, скорее, жертвы стихийных порывов. — Это как? — Есть одна стихия, — заговорчески шепчет он, — о которой не говорится ни в одной алхимической книжке, но которая сильнее всех остальных. Мы с тобой с первого взгляда попали в её вихрь, закружились в её песчаной буре, не способные из-за этого как следует рассмотреть друг друга. Но это не мешает ей нести нас дальше. — И что же это? — мурлычет Макс, прижимаясь ближе. Он знает ответ. Он хотел сказать это ещё в тот злосчастный день, в окружении тьмы, зеркал и «Смерти», но побоялся, что Шурф его неправильно поймёт. И было бы жестоко говорить об этом перед тем, как ему предстояло уйти. Но он хочет услышать это, и Шурф говорит. — Самая сильная стихия — любовь.