Ameno

«‎Иисус сказал ему: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим: сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя; на сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки»

— Святой Отец, я согрешил.

***

Конец XV века. Королевство Кастилия, Испания.

Высокое плато Пиренейского полуострова встречает его взбудораживающей прохладой, нисходящей прямиком с гор. О, Саламанка, ты потрясяешь своей утонченностью, гордостью и величием соборов Возрождения. Авила же твоя противоположность. Она не хрупкая, но грозная. Не статная, но разрушительная. Убийственно разрушительная. — ¡Ayuda por el amor de Dios! ¡Dame oro! — ¡Fuera de mi camino, tonto!* Прислушиваясь к топоту лошадей и гулу людей, он не сразу замечает, как повозка останавливается у главной площади. Затянув ремень на черных кожаных перчатках, он одним ловким движением спрыгивает с кареты, попутно благодаря кучера. Спустя секунду перед ним вздымающаяся пыль от лошадей в амуниции и зеленые холмы вдалеке, скрывающие так много всего и говорящие тоже. Много всего. — Ну, здравствуй, Саламанка, — улыбка как оскал обнажает зубы мужчины. Черный плащ, темно-синяя рубаха и затяжные ремни, увешанные по торсу и ногам, словно кандалы на преступнике. Низкорослый проповедник в светлой мантии подбегает к мужчине, торопливо жмет его руку, словно это последний день Помпеи, и уводит за собой. Не произнося ни слова, он резко останавливается перед массивной аркой, ведущей к католической церкви, поворачивается к мужчине и сбивчым дыханием произносит: — Entra.* Мужчина отряхивает свои сапоги и идет прямо, слух его ловит обсепокоенный выдох сзади, оборачивается, но от проповедника и след простыл. Интересно, они все такие? Как навозные жуки. Суетливые, но в той же степени и запуганные. Наверное. Не медля более, он крестится, и стоит ноге ступить на территорию церкви, как звон колоколов оглушает его на минуту. То ли ангелы приветствуют, то ли негодуют, черт их побери…вернее не побери, да кого это уже волнует, когда священник в черном подряснике стоит перед тобой и что-то говорит. — Чон Гарсиа, я спрашиваю, как вы доехали? Все ли было хорошо? Хорошо. Если его не обокрали, не сломали колеса и не истерзали, можно ли это считать за «хорошо»?. Если да, то замечательно. — Спасибо, Святой Отец, все в порядке, — сухо отвечает Чон, сжимая зубы. — Это я благодарю тебя, дитя, что ступил на правильную сторону, — священник касается его плеча старой дряблой рукой и смотрит так по-родительски, что Чон было поверил, — Я верю, что теперь и Саламанка станет по-настоящему одухотворенной, Авила благосклонна, отправив к нам очистителя душ. Кто бы мою очистил, Отец, кто бы твою. Чон скромно улыбается, одаривая священника стеклянным взглядом и тяжело вздыхает, смотря наверх. Здесь много света и простора, рядом проходящие богослужители торжественно выглядят в светлых одеяниях, душу потрясают звуки органа, и все кажется стремится ввысь и вверх, к Небесам Бога Отца, который ждет нас там подобно Доброму Отцу в Раю… Так ли трепетно ждут в Аду? Усмехаясь с собственных мыслей, Чон обменивается вежливыми клише-фразами со священником и покидает церковь. Чуть было не вышел лицом. Привычки. Вернее их отсутствие. Трепещи, Саламанка, к тебе приехал гостить Чон Гарсиа! Да не просто гостить, а убивать. Точнее сжигать, да и вообще у него много разных методов борьбы с еретиками и их ересью. Не зря он стал инквизитором. Ох, не зря.

***

5 лет спустя

Сегодня таверна снова принимает своего завсегдатая. Мужчина, скрывающий лицо шляпой, проходит внутрь, но, как ожидаемо, не садится за деревянный столик, где пьяные мужчины с крестом на шее лапают оголивших свой бюст куртизанок. Смех и пение людей, не дающих быстро пройти в служебный вход таверны, начинают раздражать Чона. Если сейчас же он не увидет то, зачем сюда… Смех. Но этот смех не кажется раздражительным, даже наоборот. Не смотря в сторону, он хватает рукой подносящего вина мальчишку. Его мальчишку. Тэхен замолкает. Он узнает эту хватку. Эти кожаные перчатки и леденящий душу запах табака и фиалок. Когда пальцы разжимаются и отпускают его, Тэхен пулей бежит через черный выход, попутно толкая посетителей таверны его отца. Он открывает заднюю дверь, но его встречает лишь темнота глубоких ночей Саламанки. Только хотел он произнести его имя, как сильные руки впечатывают в каменную стенку, огражденную виноградной лозой. — Чон… И все-таки произносит. Они встретились ровно пять леть назад, в этой самой таверне, где Тэхен Винсенте помогает отцу обслуживать посетителей. Одним из таких стал Чон Гарсиа, для которого Тэхен с виду добродушный, нежный, в какой-то степени наивный, но подойди поближе и колючие шипы вонзятся в тебя, твое сердце и твой разум. Внешность обманчива. И это о нем. Каждый вечер они проводили за дискуссиями, жаркими спорами и не менее жаркими поцелуями. Гарсиа обучал его грамоте, помогал писать письма, и вдыхал его как глоток свежей настоящей жизни. Винсенте тоже обучал его, обучал жизни, счастью. Что добрые начала не потеряли свой смысл, а люди шанс. Отец Тэхена, Уго Винсенте, приучал тому к любви к Богу, католичеству и церкви. Тэхен молился каждую ночь и каждое утро, ходил на службы. Но все обрушилось в его понимании мира, когда Чон Гарсиа прибыл из Авилы в Саламанку. Когда он совершил грех. Инквизитор, отрицающий церковь и христианский парнишка. Два, казалось бы, благочестивых и богоуслужливых человека. Двое мужчин. Скрываться, видеться и растворяться в общении друг с другом становилось тяжелее с каждым годом. Инквизиторов становилось больше, с тем же успехом росла и их жестокость. В Испании Святой инквизицией было сожжено 31 700 человек, без учёта её колоний. Сожжению подлежали еретики, вероотступники, ведьмы, мужчины, обвинённые в мужеложстве и женщины, обвинённые в муже- или детоубийстве. Тогда же встречи сократились. Неделями, а то месяцами они не виделись, не чувствовали. Одним словом не жили. — Это наша последняя тайная встреча, — Чон проговаривает слова в сладкие от вина губы напротив. — Неужели ты… — Да, завтра я покончу с ним. Раз и навсегда, — нежный поцелуй касается мочки уха, затем спускается к шее, ключицам и… — И тогда мы сбежим? , — шоколадные глаза наливаются блеском от слез. Он боится и волнуется, но не скажет об этом своему спасителю, — мы можем доплыть до Вероны, можем пробраться в Рим, куда угодно, я…я на все согласен. Только ты скажи, что заберешь… Предложение остается недосказанным, а губы накрывают чужие. Опьяняющая сладость встречается с горькостью слез и превращается в самый вкусный. трепетный и дурманящий поцелуй. Он наполнен не страстью, а любовью, нежностью и…грустью. Такой сильной и всеоблемьющей. Вера в лучшее пытается с ней состязаться. Пытается. — Ты только жди и верь мне, — Чон устремляет свой взор на Тэ, смотрит глубоко-глубоко и ласково проводит рукой по щеке, избавляя нежную кожу от горечи слез. Этой ночью луна светила только для них. Для Чона Гарсиа и Тэхена Винсенте. Ночь скроет от глаз людских те обещания, поцелуи и ласки, подаренные в спальне возлюбленными. Она сохранит все вздохи и выдохи, все стоны и возгласы, все тайны, подмятые под белоснежную простынь.

***

«‎Кто роет яму, сам упадет в нее, и кто ставит сеть, сам будет уловлен ею»

Фаусто был сожжен святой инквизицией пятнадцать леть назад. За еретическое представление мира. Он был последователем Коперника и теории гелиоцентрической системы мира. Но кто отдал приказ о его задержании? Иоаким Ройо-Перес.

Пять лет он терпел ложь. Пять лет искал правды. Нашел. Чон обязательно отомстит за своего отца. За Фаусто Гарсиа. Не зря же он стал инквизитором. Ох, не зря.

Утро спокойное. Слабый щебет птиц доносится откуда-то снизу. Шторы вздымаются от легкого сквозняка, пропуская солнечные лучи в спальню. Затишье есть, осталась буря. Тэхен просыпается один. Сегодня все свершится. И пусть у них будет как в детских сказках. Там же всегда добро побеждает зло и счастливый финал, и все такое… Дождавшись вечера, он, захватив плащ, выходит из двухэтажного здания, закрывает калитку и шагает по излюблинной тропинке, ведущей в главную католическую церковь Саламанки. Dori me Та же калитка. Interimo adapare dori me Та же арка. Ameno ameno latire И та же громоздкая дверь, которую охраняют грифы по обе стороны церкви. Latiremo Стук туфель, подобно стуку сердца, становится звонче, стоит Тэхену войти внутрь. Dori me Размеренным шагом он приближается к сидящему спиной мужчине в черном подряснике. Ameno Их разделяет метр. Пятьдесят сантиметров. И оглушающая тишина. Omenare imperavi ameno — Святой Отец, я согрешил, — Тэхен присаживается на скамью, разглядывая конху. Dimere dimere matiro — Согрешил, — голос его обрел стальной стержень, а последующие слова его заставляют пульс священника стремительно учащаться, — когда решил довериться вам. Matiremo Мгновение, и багровые струйки стекают с шеи Иоакима Ройо-Перес. Ameno Чон оставляет кинжал в правой руке уже мертвого Грешного Отца и покидает церковь. Саламанку. Кастилию. Тэхена Винсенте. Ameno Ameno dore Ameno dori me Ameno dori me Ameno dom Dori me reo Ameno dori me Ameno dori me Dori me am*

Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться и время умирать…время разрушать, и время строить… время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий… время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру. (Еккл. 3. 1-2, 5, 8)

***

Он медленно дергает за ручку дубовой двери, совершенно не ожидая того, что она так легко откроется. Его шаги четкие, но такие тихие. Безмолвный дом встречает его ароматом белого кедра и бергамота с легкими нотами бессмертника. Почувствовав приятную дрожь от знакомого запаха, он расплывается в неком подобии улыбки и проходит глубже, желая увидеть его обладателя. Распахнутая дверь. Расправленная постель. Раскрепощенный он. Через минуту они уже тонут в саднящем губы томном поцелуе. Еще через пару минут их тела сливаются в огненном пламени. Каждое касание отдает жгучим зарядом. Ближе, на сантиметр ближе. На миллиметр ближе, на сколько можно, на толщину кожи, ближе. Сильные руки сжимают податливое тело под собой. Губы исследуют каждый участок, не оставляя ни один без внимания. Низкий тембр пронизывается под кожу, просачивается в разум и оседает в сердце. В этот раз по-другому. В этот раз иначе. Он входит в него резко, жестко. Темп быстрый. И каждый раз, он задевает нервный узел. Стоны сменяются криками. Глубже. Он тянется руками. Еще глубже. Тянется за него. Сильнее. Отдает себя на растерзание. И тот отвечает, отвечает и берет полностью, без остатка. Тэхен, как глоток французского вина. Попробовав однажды, не распробуешь никогда. — Вижу ты меня ждал, — дурманящий шепот как острие вонзается в его сознание, заставляя поежиться от накатившего возбуждения. — Я знал, что ты придешь, — Тэ обхватывает руками его лицо и заставляет взглянуть на себя. Агатовые глаза устремляют свой взор на него, и в этот момент на лице Тэ появляется беспокойство и страх. Больше ничего. Больше ничего его не спасет от этого. От глубины падения. Заметив смятение парня под собой, Чон приближается вплотную и одаривает понимающей улыбкой уголками глаз. Его тоже. Тоже больше ничего. Они боялись потерять себя, привязавшись к кому-то. Так и случилось. Hoc me solvisti.*