(ни)при чем

Она малая на самом-то деле — всего девятнадцать от силы стукнуло — но ебала бьет так, что только в очередь успевай вставать. Мивина, в принципе, наслышана. Мивина ожидает машину-убийцу на массе, а получает тощую девчонку ростом пониже. Девчонка — гремучая смесь боли, одиночества. И злости. Чистая, концентрированная злость. Ее эмоции хаотичные, но всегда искренние — ознобом по костям, мертвецким холодом за грудиной. Настя скользит взглядом равнодушным, но откровенным, и что-то щемяще-знакомое выжирает чувствами: Иваненко смотрит на нее, а видит почему-то себя. У девчонки внутри полный раздрай, обида, которую не облечь в слова и, кажется, напрочь отсутствует страх. Ребенок, взращенный в насилии, горьком отторжении. Она была не виновата, но ее обвиняли. Она защищалась, когда никто не нападал — собственная агрессия держала ее на цепи. — Что ты делаешь? Мивина понятия не имеет. В один момент они перекидывались взаимными оскорблениями, а в следующий ей просто-напросто к хуям срывает тормоза: она вжимает Чигринец в развороченную еще с утра постель, перехватывает тонкие запястья до красноты и наваливается сверху. Держит железно, чтобы не вырвалась, не сбежала, вот только нахуя — Мивина понятия не имеет. Но Юля не вырывается, не сбегает, у нее вроде бы и мыслей об этом нет. Растрепанная, вся какая-то сонно-апатичная, ей будто и вовсе насрать — она странно цепенеет под внушительным весом Мивины, кусает губы с такой силой, что на нижней проступает кровь, и прячет взгляд. Что-то было не так — с Чигринец. С Мивиной. С ними со всеми. Минула десятая неделя проекта, присутствие Иваненко неслабо накаляло атмосферу — она была лишней здесь, ее не ждали. Воздух густел от напряжения и недосказанности, непримиримой вражды: легче не становилось ни на йоту, дружба сменялась конкуренцией, нервные срывы вставали наравне с обыденностью. Каждый справлялся по мере сил. Или не справлялся. Мазур, отныне переживавшая свои ломки наедине с собой, без Юли. И Юля, которая не отводила от Мазур стеклянного, стабильно неживого взгляда всякий раз, когда та проходила мимо. Они обе были нужны друг другу, но методично закапывали себя по одиночке. Еще была Алехина. Алехина со своим крошечным мирком из боли и неприятия. И без дверей. С видом победителя она улыбалась и посылала нахуй, но, скорее, пускала в глаза пыль: проебавшись однажды с Чигринец, Алехина продолжала на что-то надеяться, продолжала безотчетно требовать ее внимания — любого, даже попиздиться ей было в кайф, только бы не казаться пустым местом, не дать о себе забыть. Иваненко сравнивала Алехину с брошенным щенком, но жалеть ее не хотелось — зачем? Пока остальные вывозили кое-как, Алехина двигалалсь ровненько, проще говоря, на похуй. Но что-то было не так — с Чигринец. Или с Мивиной; да, пожалуй, с ней. В конце-концов, это же Мивине было не плевать. Почему-то не плевать именно на эту девчонку. — Посмотри на меня, Юль. — Голос охрипший, будто сорванный после долгого крика. — Блять, успокойся. — Слезь с меня нахуй. Юля делает невнятную попытку высвободиться, но Мивина не отпускает. Она к ней прикована — незнакомое и недоступное, достигшее точки невозврата, тянуло магнитом — склоняется ниже, ловит горячее, сбившееся дыхание, яростные искры в слишком голубых глазах. Про такие говорят — зеркало души; чистые, оголенные эмоции. Настя была в восторге от ее глаз. — Я сказала, — жестко, с нажимом, — успокойся. Чигринец, вообще-то, не собирается быть послушной девочкой, но коченеет всем телом, когда Мивина неожиданно мажет своими губами по ее — импульсивное, влажное прикосновение, едва ли осознанное. Пальцы чуть смещаются, фиксируя запястья до боли, до стершихся к хуям границ — пространства между ними меньше и меньше. Здравого рассудка тоже. Настя целует уверенно, тягуче-медленно, давая Юле возможность все прекратить, вбирает на язык медно-металлический привкус; наваждение пульсирует, ебашит по кровеносным сосудам разрядами тока. Юля не отталкивает, но и не отвечает. — Посмотри на меня. Пожалуйста. — Мивина отрывается от чужого рта усилием воли. — Ты в порядке? это должно быть о дружбе. или соперничестве. не о симпатии. не о глубокой, проросшей внутрь привязанности. Липучая тишина, пересечение взглядов; Мивина ждет, ждет хоть какой-то ебаной реакции, вообще хоть чего-то. Как же бесит — Чигринец лежит под ней до всего безучастная, словно накануне закинулась сранными антидепрессантами. Непробиваемая, сука, стена — не сдвинуть, не достучаться. Настроение резко падает под ноль, а желание ударить, въебать пару хороших лещей, напротив, хуярит вверх в геометрической прогрессии. Это не та девчонка, о которой ей рассказывали и которую она так долго узнавала. Девчонка не была собой. Что именно скосило Чигринец — их непонятный разлад с Мазур или тупая неделя семьи — Мивина сказать не могла, но лицезрела довольно-таки хуевые последствия. Время растягивается в бесконечность. — Нет. — Признание сухое, честное. Личное. — Убери руки. Правда — страшное оружие. Или белый флаг. Юля сжимается рефлекторно, становится, как будто меньше, уязвимее. Беззащитнее, что ли. Мивина ослабляет хватку нехотя, чуть отстраняется, оседая на ее бедрах, и конкретно подвисает, борясь с сомнительным порывом уже не въебать, но прикоснуться — по-другому, без вреда. — Я тоже. Нихуя не в порядке, отвечаю. Иваненко подается вперед, дотрагивается до лица — невесомо, боязливо, — росчерк ресниц на щеках, тонкая линия губ. Кожа к коже. Ближе-дальше. Изгиб шеи. Забитая цветами ключица. Настя чувствует собственное сердце, которому тесно в грудной клетке. Весь ебаный мир и все ебаные мысли замыкаются на этом моменте, на этих глазах-зеркалах. Когда Юля пытается встать, Настя ей не мешает. Молча отползает к краю, наблюдая: Юля счищает невидимые пылинки с одежды, наскоро собирает выбившиеся пряди обратно в небрежный пучок, а после нахлобучивает на голову капюшон. В своем безразмерном худи и мешковатых спортивных штанах она выглядела обманчиво-безобидной, какой-то по-детски скованной. — Мне похуй, что там с тобой. — Юля, морщась, растирает затекшие запястья; ее тон резкий, наконец-то, узнаваемый. Мивина им наслаждается, наслаждается ею прежней. — Мне похуй на тебя. Просто перестань творить хуйню. Перестань провоцировать, ты ведешь себя, как… — Алехина? — Мивина встает, челюсть у нее напрягается. — Веду себя, как Алехина? Чигринец прячет руки в карманы худи и всматривается так пристально, так пытливо, словно бы что-то ищет. Или кого-то. Глаза у нее стеклянные, прозрачные; в них фантомная беззащитность и ни капли доверия. — Нахуй Алехину. — Это не ревность. Мивина ненавидела сравнения. Ненавидела, когда в ней находили кого-то еще помимо нее самой, хотя и зачастую поступала так же. — Нахуй Мазур. Их обеих, блять. Настя сокращает расстояние, грубо цепляя Юлино предплечье, рывком тянет на себя. В пальцах покалывает от тревоги и напряжения, от столь необходимого прикосновения к коже. Именно тогда она замечает чужие, сбитые к кровавым ебеням костяшки; под запекшейся коркой едва-едва проступали тонкие полоски вен — такая обезоруживающая простота. Иваненко кроет внезапным осознанием — осознанием собственной, абсолютной беспомощности. Она улыбается; и улыбка выходит кривой. — Нахуй тебя. — Юля злая пиздец: руку она вырывает буквально силой. — При чем тут Мазур вообще? Вопрос, не требующий ответа — все и так до смешного очевидно. Когда Чигринец вылетает за дверь, Мивина провожает ее взглядом — покалеченную, страдающую, вызывающую боль почти физическую — но не идет следом. Она бы хотела ее спасти. Или быть спасенной ею. Если бы она могла, конечно. Но где-то между перманентно выступала Мазур. Мазур, которая всегда при чем.