Волчья доля

Ночь. Луна освещала потемневшее небо. Между деревьев и у воды по пристани гулял прохладный ночной ветерок — приятный контраст жаркому дню, какие обычно случаются здесь, в Юньмэне. Летом Цзян Чэн всегда спал на улице. Жара была слишком невыносимой, находиться в доме было невозможно. Для него — в особенности. Для обычных людей ночь была хоть каким-то облегчением — он же не мог вынести и ее. В особенности ее, в особенности в полнолуние. Тем, в чьих жилах течет волчья кровь, не спрятаться от ее жара. Все, что оставалось, это припасть к холодной земле нагим телом, и лишь тогда сон мог худо-бедно найти его. Днем все становилось лишь хуже, и он ругался самыми страшными проклятиями про себя на тех, кто ввел правило надевать нижние одеяния, затем верхние, пояса, сапоги… К черту! Как же он завидовал прохладе гор в Гу Су сейчас. Цзян Чэн любил Пристань Лотоса. Как глава, как ее чадо, впервые вставшее на ноги здесь, ведь это единственное, что осталось после разрушительных событий прошлого, но сейчас так хотелось вернуться обратно, куда-то туда, в былое, до войны, когда холодный воздух Облачных Глубин проникал под густой даже летом подшубок и приятно холодил кожу, шевеля волосы на загривке. Когда жизнь была беззаботной. Настолько, что ею можно было наслаждаться вдоволь. Что ею было время наслаждаться. Сейчас, стоя по пояс в прохладной утренней воде, он вспоминал свою юность. Он снова вспоминал, кто дал ему эту живительную идею, до которой он сам доходил бы ещё мучительно долго. И дня не прошло, чтобы он не вспоминал. — Цзян Чэн! – Вэй Ин перевернулся на живот, пытаясь разглядеть его в темноте. Ему на ум пришло что-то интересное, и он яростно хотел рассказать это брату посреди ночи, но не мог найти его в темноте комнаты. В такие моменты его лицо было донельзя смешным. Цзян Чэн видел, как Вэй Ин щурился и кривил носом от недовольства, что брат притаился и нарочно не издаёт звуков, пользуясь преимуществом видения во тьме. Точно хищник, затаившийся на охоте. На деле же Цзян Чэн сдерживал смех, но тот каждый раз вырывался наружу лисьим фырканьем, а его хищные глаза загорались весёлым желтым огоньком. — Это нечестно! – фыркал брат, кидая в него чуть взмокшую, пропитанную его особым запахом подушку. Надо признать, кидал он метко, сразу в цель, ориентируясь всего лишь на звук, а уклониться Цзян Чэну было особо негде. Не здесь — слишком уж мало места. И потому он таился. Попасть в него, огромного черного волка, в их в разы уменьшившейся для него комнате, было слишком легко, как, впрочем, и спрятаться, а потому в этой игре все решал один миг его слабости. И он снова дал слабину. Волчья морда высунулась к полосе голубоватого лунного света из окна, и он лег на пол поближе к руке брата, укладывая массивную черную голову на лапы и высовывая язык от жары. Вэй Ин хмыкнул, заметив этот смешной собачий жест. — Прячешься, как трусливый пёс. И никогда не нападаешь! Что, я такой сильный, что даже твоего волчьего духу не хватает? – он посмотрел на него с насмешкой, и Цзян Чэн тихо зарычал. Этот звук в точности передавал бы его ворчание, будь он человеческой речью. И потому это совсем не испугало Вэй Ина. Это был Цзян Чэн. Просто Цзян Чэн, его вечно угрюмый брат с его привычными с детства повадками. В другом обличье, вот и все. Страха больше не было. Не теперь, когда он уже так привык к этой огромной морде под боком, которую пару часов назад успокаивающе поглаживал после болезненного обращения. Казалось, иногда, он слышал его мысли, понимал все то, что он мог и хотел бы сказать. Он знал его слишком хорошо, чтобы дать обличию зверя заставить его забыть об их связи. Они были братьями, хоть и не по крови, но души были как одна. И страх отступал, потому что Вэй Ин больше не видел перед собой огромную собаку, готовую порвать его на части, — он видел Цзян Чэна, брата, лучшего друга, знающего, как сильно он боится щекотки и потому норовящего ухватить за бок. И острые зубы у самого носа не пугали его, потому что с высунутого языка на него неизбежно капала слюна, и Вэй Ин кричал лишь о том, чтобы Цзян Чэн прекратил наконец его слюнявить. Но так было не всегда… В полнолуние, как сегодня, волки не могли контролировать себя. Они обращались долго, с адской болью ломающихся, дробящихся под кожей костей, скулили и сходили с ума в этой агонии, кусались, выли, и иногда, настолько она была невыносимой, боль мутила им рассудок и они могли совершить непоправимое. Поэтому оборотней истребляли. Никто не мог дать гаранта, даже они сами, что, когда взойдет полная луна, не прольётся кровь. Первый раз Усянь трусливо сбежал. И Цзян Чэн не винил его. Он не винил бы его, даже расскажи он все старейшинам, выдай бы его Совету Кланов для казни. Он сам бы убежал от себя куда глаза глядят, а ведь брат вдобавок иронично боялся собак. Смертельно боялся. Прошло много времени, пока он смог полностью принять то, что Цзян Чэн в каком-то роде пёс. Огромный, черт возьми, пес. Цзян Чэн не увиливал, но старался не показываться ему на глаза в обличье волка после того, как их отношения стали напряжёнными из-за страха в глазах брата. Цзян Чэн замечал, как Вэй Ин вздрагивал каждый раз, когда он подходил к нему со спины, слышал его прерывистое дыхание по ночам, означающее, что он не мог уснуть рядом с ним, и совсем не ждал, что через месяц Вэй Ин станет помогать ему переживать эту агонию полнолуния во второй и каждый раз после. Для Цзян Чэна это не было первым разом, но он все ещё не научился это контролировать, да и мало волков на самом деле овладевали этим навыком, многие просто сходили с ума. Но Цзян Чэн был обязан научиться, чтобы выжить. И когда это случилось снова, Вэй Ин не сбежал. Он кричал вместе с Цзян Чэном и дрожал от страха, но крепко держал его руку, так, что костяшки белели и казалось, будто они вот-вот сломаются. Но Вэй Ин не сломался. Каждый последующий раз он был рядом, поддерживал, вселял надежду, что Цзян Чэн переживёт этот кошмар. Вскоре боль притупилась. Цзян Чэн не знал, от того ли, что он привык к ней, или от того, что спустя год Вэй Ин был рядом и даже стал заводить с ним бессмысленные монологи в такие опасные моменты, раздражающие, но, надо признать, отвлекающие от боли. Риск сойти с ума снижался все больше, а смелость Усяня росла. Теперь он мог без страха ударить его, когда Цзян Чэн был в обличье зверя, запрыгнуть на спину и дёрнуть за ухо, потянуть за хвост. Он катал его на спине, слушая звуки детского восторга брата, словно каждый раз был первым. Он не радовался так, даже когда впервые встал на меч, и это согревало душу. Правда, не отменяло того, что порой Вэй Ин был слишком шумным, отчего много больше хотелось скинуть его в грязь лицом, чем слушать, как тот орет прямо в уши. Цзян Чэн дёрнул ухом, показывая, что он внимательно слушает. Вэй Ин плюхнулся рядом с ним, утонув в густом мехе, но брат тут же с ворчанием оттолкнул его, клацнув зубами у самого носа. Вэй Ин вздрогнул, а потом со стоном отпихнул от себя морду. — Ладно, ладно, я понял. Тебе и так жарко, – он сел у окна, перевесившись наружу, и Цзян Чэн поднял голову следом, наблюдая за ним. – А почему бы нам не спать на улице летом, а? Тетя Юй точно не будет против, ты ведь не заболеешь, – дальше он не продолжал: они оба знали, что сказала бы Мадам Юй насчёт Вэй Ина. Цзян Чэн бесшумно поднялся и мордой подтолкнул Вэй Ина вперёд. Тот с криком вылетел в окно, но не упал, потому что его лодыжка была крепко зажата меж завораживающе опасно белых зубов. Однако хватка почти не доставляла боли. Такие укусы были что царапины — лишь игривые отметины, ведь Усянь знал, как сильно на самом деле могут укусить эти зубы. Знал на своём же опыте. Его руки и тело были сплошь покрыты шрамами, с виду боевыми, будто от меча, но Усянь никогда не давал никому к ним присматриваться, даже самому Цзян Чэну. Потому что если присмотреться, можно было отследить ряды огромных волчьих зубов, когтей, и это не могло не вызвать вопросы. Он отмахивался и бесстыдно врал о своих приключениях на ночной охоте, заявлял, мол, шрамы украшают настоящего мужчину. Вот этот достался ему от огромного земляного носорога, а вот этот от паучьего дракона — уж больно прыткий ящер. Он видел, как блестели виной глаза Цзян Чэна каждый раз, когда он упоминал о них или хотя бы задерживал взгляд, отшучивался, мол, уже совсем не болят, но этим лишь сильнее давил: ведь когда-то болело. И все же Вэй Ин знал, на что шел, оставаясь рядом с Цзян Чэном, когда наступала лунная ночь. И не жалел о своем выборе. Первоначально они уходили в лес, чтобы у Вэй Ина, да и у Цзян Чэна, была возможность убежать, если что-то пойдет не так. Потом это стало привычкой, хотя Цзян Чэн и без нее не рискнул бы оставаться в комнате: слишком легко он мог ее разнести, в лучшем случае просто оставить следы, на которые кто-нибудь мог обратить внимание. Рисковать было нельзя, но сегодня время застало их врасплох, поймав Цзян Чэна в крайне неприятную ловушку в четырех стенах. Проблема была в том, что он попросту не мог выйти из нее, ведь не пролазил ни в окно, ни в дверь. Зайди сюда посторонний, ему и спрятаться было бы негде. Он был словно птичка в клетке, и, слава небесам, у него был Вэй Ин, способный заговорить до смерти кого угодно. Если только его самого не закусают до смерти, ведь… О, небеса, как же опасно близко к нему он был сегодня. Цзян Чэн не успел издать и звука: Вэй Ин сразу понял, куда ушли его мысли в этой напряжённой паузе. Но он не дал ему как следует задуматься и разглядеть отметины на его нагом теле, смерив хитрым взглядом. Жёлтые глаза словно округлились, Цзян Чэн попятился, очевидно понимая, что задумал брат, но Усянь уже шустро согнулся в вертикальном положении, схватившись за уши, и по волчьей голове забрался на спину, шлепнув брата по звериной заднице. Цзян Чэн завыл, недовольно полурыча-полускуля, когда брат практически сел ему на морду совершенно голый. Он затряс головой, словно в попытке стряхнуть с себя это унижение. Бесстыдник, только подумать… — Но! Поехали! – засмеялся Вэй Ин, и Цзян Чэн подпрыгнул точно бык на родео, норовя скинуть с себя это наглое человеческое создание. Однако оно лишь громко смеялось, цепляясь за шерсть и обхватывая волка ногами как могло, от чего тот скулил громче: Цзян Чэн тоже боялся щекотки, а пятки Вэй Ина проходились по его ребрам словно пальцы умелого пианиста по клавишам, выбивая из инструмента нужную ему мелодию. В своей борьбе они совсем забыли о том, что на дворе была ночь, а они все ещё находились в своей комнате. И рычание Цзян Чэна, завывания и собачье скуление нельзя было объяснить урчанием живота или ещё чем-нибудь. Они бы и дальше резвились, точно совсем ещё зеленые подростки, беззаботно прыгая туда-сюда, но вдруг тишину пронзил чужой утробный рык. Совсем рядом, у окна. Грозный, злой и давящий своей мощью. Цзян Чэн тут же прижал уши и припал к земле, скуля, а Усянь зарылся лицом в его шерсть, неосознанно сжимая ногами в хватке сильнее. Цзян Чэн тихо взвизгнул, но в уши снова ударило рычание, и он опустил голову, замолкая. — «Прости, матушка, это моя вина», – говорил он, и Юй Цзыюань зло лила ему в уши свой строгий голос в ответ. — «Вы собираетесь перебудить весь орден?! Учти, Цзян Чэн, все его проступки лягут на тебя и нашу голову! Его глупость что, заразна?» – ругалась она. — «Этого не повторится, матушка», – уверил он. — «Безответственный мальчишка! И ты туда же», – фыркнула она, и ее рычание затихло. Цзян Чэн подождал ещё немного и зло, с грохотом скинул с себя Усяня, правда вышло не с первой попытки, ведь тот все ещё цеплялся за него, как за спасительный свет в конце тоннеля. Он издал звук, похожий на чих — насмешка — и Вэй Ин обиженно пнул его. Он боялся Юй Цзыюань и без ее волчьего обличья, а когда та обращалась, и вовсе трясся со страху точно осиновый лист, прячась за спину Цзян Чэна. И, надо сказать, матушка часто пользовалась этой его слабостью боязни собак, чтобы припугнуть мальчишку. Со стороны казалось, будто она яростно ненавидит приёмного ребенка, так казалось и Цзян Фэнмяню, отцу семейства, какой не мог слышать ее мысли, но Цзян Чэн в такие моменты лишь сдерживал улыбку, ведь ему в уши лилось совсем иное: он слышал смех матушки. Немного насмешливый, и все же он знал, что она на самом деле не желала зла брату. В их семье волками были лишь он и матушка. Они могли слышать мысли друг друга, охотились вместе, они были не просто матерью и сыном, а чем-то вроде стаи — намного ближе. Отец Цзян Чэна был обычным человеком. Яньли, старшую сестру, волчья кровь отвергла — она тоже родилась обычной девочкой, к тому же довольно слабой физически, и потому матушка оберегала ее больше других. Она винила мужа в том, что он передал свою дурную кровь ее дочери, фыркала и злилась, но не могла изменить того, что уже сделано. Яньли не стать ни волком, ни заклинательницей. Меч в ее хрупких и нежных ручках выглядел бы неправильно, неестественно. Но зато у нее был дар хозяйки и редкая доброта характера. Сестра отменно готовила, была очень нежной, чуткой и стала бы просто замечательно женой достойному человеку. Ее ласковая и любящая рука подлатывала раны Усяня и Цзян Чэна, трепала волосы братьев и иногда могла дать удивительно неслабый подзатыльник. Однако злой сестру они видели от силы раза два: когда за увлекательной игрой в догонялки разбили какой-то подарок от неизвестного господина, которого та так и не назвала, и когда мальчишки из учеников ордена, прознав, что Вэй Ин, приемный сын главы, нелюбимый наставницей Юй, боится собак, пугали его своими отнюдь не безобидными, как они потом утверждали, щенками. Видимо, они рассчитывали на свою безнаказанность, раз уж мадам Юй Усянь невзлюбился, но когда Яньли своим обычно мягко текучим голосом строго отчитала их, пригрозив, что матушка не станет жалеть тех, кто обижает слабых, это звучало более чем убедительно. С тех пор никто из дворовых мальчишек не задирал Усяня, а он ещё долго не мог поверить в то, что поспособствовала этому именно Яньли. Яньли любили все. Она была самой добропорядочной и красивой девушкой на всем белом свете, в особенности для своих братьев, а потому те объявляли войну любому, кто хоть как-то обижал их нежный цветочек. Именно поэтому Цзян Чэн с Вэй Ином уже давно, но все так же яростно воевали за ее спиной с сыном Главы Цзинь, Цзинь Цзысюанем, которому их сестра казалась, с его слов, «обыкновенной простушкой». По словам Цзян Чэна, этот Цзинь Цзысюань тоже был оборотнем, но высокомерие клана Цзинь не давало им объединить свою стаю со стаей клана Цзян. Матушка часто говорила, что оно и к лучшему: она не хотела бы знать и уж тем более слышать мысли Гуаньшаня, бездумно распоряжающегося своим волчьим семенем и оставляя своих приемников-волчат по всему свету, ставя этим под удар всех оборотней клана Цзинь. — «Поскорей бы сдох, старый черт! – презрительно шипела она. – Хватает нам бешеных псов клана Вэнь, так ещё и Цзини ходят по лезвию». Но что они могли сделать? Обвинение против Цзиней ставило бы под удар весь орден, ведь Цзинь Гуаньшань вполне мог выйти из воды сухим, подставив во всем орден Юньмэн Цзян, раскрыв перед всеми волчью натуру и Цзян Чэна, и Юй Цзыюань, и тогда им было бы не сдобровать. Никто не стал бы слушать здравый смысл, когда людьми управляет страх перед необузданными зверями. Его матушка была великим и мудрым воином. Несмотря на свой крутой нрав, она достойно управляла орденом вместе со своим мужем. Об этой паре поговаривали всякое, Цзян Чэн знал. И ещё он видел, чувствовал и слышал сердцем, как на самом деле ранили эти слова его матушку, хоть она и презрительно фыркала, ни разу не пошатнув свой статус в чужих глазах. Она никогда не теряла лицо и смотрела на всех будто с недосягаемой высоты, с кем бы ни говорила. Никто не мог ей возразить и даже подумать о том, что на самом деле она была и нежной женщиной. Цзян Чэн знал, что была. Он знал это, когда матушка в детстве оставляла на его лбу следы от яркой помады и улыбалась, а он, не понимая всего, дулся, что мама не целует его, как папу. Родители смеялись над ним, и это воспоминание теплотой осталось жить в сердце. Конечно, они любили друг друга. Безо всяких сомнений. Он ещё помнил моменты, когда отец обнимал жену за талию, а она клонила голову ему на плечо и будто засыпала, цепляясь за вороты ханьфу. Отец… Папа улыбался, целовал ее в макушку, и матушка смешно фыркала, но не отпиралась, зарываясь носом в его шею. Он помнил моменты, когда она сажала его на колени и заплетала его ещё недлинные волосы, достающие едва ли до лопаток, в косички. Она говорила, что он должен научиться делать это сам, потому что она больше не будет заниматься такими вещами в его возрасте, но когда маленький Цзян Чэн нарочно расплетал аккуратные, плотно стянутые косички через пару минут и снова бежал к матушке, она хмурилась, смотрела грозно, но тут папа начинал хихикать, затем робко смеялась и Яньли, а матушка закатывала глаза и со вздохом трепала его по голове. Взгляд из-под тонко очерченных бровей добрел, и Цзян Чэн счастливо улыбался ему в ответ. Яньли тоже заплетала ему косички, целовала в лоб, но как бы хорошо она это не делала, даже сестра не могла заменить заботы матушки, такой редкой и от того такой приятной. А потом она перестала заплетать его. — Ты уже достаточно взрослый, – говорила Цзыюань без улыбки. Время шло, и она появлялась на ее лице все реже, на лбу проступали морщинки, а Цзян Чэн не знал, почему матушка больше не любит его, как в детстве. Родители все чаще ругались, отец больше не обнимал ее, а она не целовала его. — А-Цзе, мама больше не любит папу? – спрашивал малыш Чэн со стеклянными глазами. Сестра смотрела, казалось, искренне удивлённо. — А-Чэн, что ты такое говоришь. Конечно любит. — А меня матушка любит? Яньли смеялась и трепала несмышленого малыша по голове. — Матушка любит тебя больше всех, А-Чэн. Спроси ее, если не веришь, – подмигивала сестра. Он верил ей, но отношения родителей не становились лучше. Цзыюань становилась злее, а отец все чаще сбегал по каким-нибудь делам, лишь бы избежать очередного разговора, который выльется в громкую ссору. А потом появился Вэй Ин. Сначала Цзян Чэн невзлюбил его. Ведь из-за него отец прогнал его щенков! Матушка тоже злилась. Они злились вместе, и А-Чэн прибегал к ней в слезах с одним единственным вопросом. — Почему папа больше не любит нас, матушка? – спрашивал он и робко обнимал подол ее платья. Цзыюань, на удивление, не злилась тогда. Может, не осталось сил на злость. Она подняла малыша и усадила на колени, как раньше, утирая слезы. Когда Цзян Чэн поднял глаза, ее лицо было строгим, брови хмурились. — Что за спектакль, А-Чэн! Ты — будущий глава, прекрати реветь, как девчонка, – ругалась она, но что с него было взять: он просто хотел внимания. Малыш кинулся ей на грудь, крепко стиснув одежды, чтобы его ни за что не оторвали от мамы, и мадам Юй вздохнула, укладывая горячую ладонь на его макушку. — Отец любит тебя, А-Чэн. И любит твою сестру. — Тогда почему он привел домой этого? И почему матушка так часто ругается с ним? Папа сделал что-то плохое? Она промолчала и коротко вздохнула. А-Чэн разжал кулачки и поднял заплаканные глаза на женщину. В ее глазах тоже стояли слезы. Он первый раз видел, чтобы губы матушки дрожали. Но мадам Юй не смотрела на него, она глядела куда-то в сторону, даже сейчас не желая поддаться женской слабости. — Матушка… – Цзян Чэн испугано потянул ее за ханьфу, и та чуть повернула голову. Он замер, следя за тонкой дорожкой соли на ее щеке. – Матушка! — Я не знаю, – сказала она и сама обняла сына, укладывая подбородок на темную макушку. Цзян Чэн коротко вдохнул, чувствуя аромат ее духов. Матушка обняла его, и ему не нужно было спрашивать, чтобы знать, что она любит его больше всех. — Я не знаю, – шепотом повторила она в никуда. Вскоре они с Вэй Ином поладили. Он даже рассказал ему, почему боялся собак, и, хоть Цзян Чэн решительно не понимал, чем его могли обидеть Жасмин и Милашка, он все же торжественно поклялся, что теперь будет защищать его от любых собак. Глаза названного брата просияли, и он радостно пожал ему руку, заявив, что так делают все взрослые, когда о чем-то договариваются. Так зародилась их дружба и пронеслась сквозь ни один год, крепчая и взрослея вместе с ними. Теперь то, что Вэй Ин вечно болтал под ухо, казалось естественным, как то, что небо синее, или то, что вода мокрая. Отношения между родителями все ещё были отчужденными, но теперь переживать тяжесть на сердце было легче, ведь они были вдвоем, и Цзян Чэн действительно не знал, как жил бы без брата все это время. Вот только сдержать обещание у него не получилось. Как только ему стукнуло 14, в его первую луну случилось то, чего он ожидать не мог. После долгого и самого болезненного в его жизни обращения Цзян Чэн очнулся в лесу рядом с матерью в обличье зверя. Он стал волком, мог слышать ее мысли в своей голове, позже узнал, что мог слышать мысли любого члена стаи, в которой состоял. Его мать была альфой. Две ее подчинённых, которых та привезла с собой из отчего дома, и Цзян Чэн теперь составляли ее стаю. Она рассказала о том, что каждую полную луну обращение в зверя будет мукой для него, пока он не научится контролировать кровь в своих жилах. Боль не уйдет никогда, но он сможет привыкнуть к ней и ускорить процесс вплоть до того, что он не будет отнимать и пяти секунд. Но у него не вышло во второй, третий, двадцатый раз. — Это не случается в одночасье, – говорила она, когда Цзян Чэн со злостью пинал камни в воду. – Гнев это хорошо, когда ты можешь направить его. Научись направлять эмоции, тогда они помогут, – она хмурилась, глядя в воду, на отражение матери и сына, подернутое крупной рябью. Они были так похожи. — И перестань бояться самого себя. Страх лишь сковывает тебя. Ты ничего не сможешь изменить, как бы ни хотел. Детство закончилось, пора взрослеть. Сейчас ему было уже 34, и он с болью в сердце вспоминал слова матери, сказанные так давно… Ее больше не было, а он так и не смог повзрослеть и отпустить прошлое. Он научился направлять, но не управлять гневом, и порой даже казалось, что это гнев управляет им. Он хотел услышать ещё один совет, показать, чего смог добиться сам за эти годы, рассказать матери о том, что теперь уже он стал наставником, выведать, был ли он в ее глазах таким же маленьким и зелёным, каким был в его глазах сейчас Цзинь Лин. Он хотел рассказать ей об успехах ее внука, которого она так и не увидела, о том, что этот чертов павлин передал свои гены малышу А-Лину, какой у него красивый цвет шерсти, вобравший в себя и темную кровь клана Цзян, и золотую от Ланьлин Цзинь, и неизвестно как появившуюся светлую, хоть он и догадывался, откуда на его груди взялся белый мех. Думает ли так же его матушка? Думает ли, что это А-Цзе, что это свет Яньли в его крови, что белый — это цвет ее дочери? Он хотел знать, что матушка гордится им, и каждый раз выл об этом на луну. Цзян Чэн вспоминал, как беззаботно спал на прохладной утренней траве в глубине леса, а под боком сопел Усянь, закинувши на на него ноги так, словно он был плюшевой игрушкой, а не опасным диким зверем. Ему не хватало этой беззаботности и лёгкости, когда он мог почувствовать себя не зверем, а собой, Цзян Чэном, младшим братом, не Главой Ордена со всей его ответственностью. Не хватало сейчас и все время до. Но теперь он не был уверен, что Вэй Ин все ещё не боится его. Он не был даже уверен, не боится ли он себя сам. Они выбирались спать на улицу и следующее лето. Цзян Чэн к пятнадцати годам обращался уже быстрее, взывая к своей природе по собственной воле, но не когда дело доходило до полнолуния. Он все ещё плохо контролировал себя, но Вэй Ин здорово помогал удержать горячую кровь в узде. Они находили излюбленную полянку в глубине леса, где кроны деревьев расступались и было видно звёзды, и устраивались там под болтовню Усяня. Цзян Чэн ложился на траву, Вэй Ин разваливался на нем как ни в чем не бывало и болтал, болтал, болтал, пока в конце концов не засыпал. Тепло, исходящее от Цзян Чэна, не давало ему замёрзнуть ранним утром, когда обманчивый ветерок был особенно холодным. Цзян Чэн не заметил, как пришел сюда, чувствуя землю под ногами уже всеми четырьмя лапами. Он свернулся клубком, дёргая ушами на умиротворяющие звуки ночного леса, как вдруг уловил чьи-то шаги. Это был человек: он отчётливо слышал шаг в две ноги, но тот был ещё далеко. Цзян Чэн насторожился и бесшумно скрылся во тьме, ведь это не был Цзинь Лин. Он знал шаги племянника как свои собственные. Его темная шерсть сливалась с ночью идеально, лишь глаза сияли яркими желтыми огоньками. Шаги приближались. Из тьмы на поляну вышла темная фигура, знакомая ему донельзя. Вэй Ин прикусил губу, сжимая край одежд. Он явно нервничал, и они оба знали, почему. — Цзян Чэн, я… Выходи. Я знаю, что ты здесь. Только не слишком резко, прошу тебя, – говорил Усянь, оглядываясь по сторонам, но не дал времени задуматься над его словами, продолжая монолог: – Я не боюсь тебя, просто… Я слишком давно не видел тебя… Таким. —«Не боишься, значит», – думал Цзян Чэн с насмешкой, отмечая, что Вэй Ин не приметил, с какой стороны ждать нападения. Он не отделается лёгким испугом, раз решил сунуться сюда. Цзян Чэн низко зарычал, медленно выдвигаясь из темноты. Белые клыки будто сияли в свете луны и звёзд, для пущего эффекта на них не хватало только крови. Вэй Ин вскрикнул и попятился назад, однако ноги не удержали его: он упал на траву с грохотом ломающихся мелких веточек для ушей Цзян Чэна. — Цзян Чэн! Цзян Чэн, стой! Я уйду, уйду, прости, что пришел без приглашения, я знаю, что не стоило, но я… Я… Я уйду, не кусай меня! Он оглушительно заорал, когда Цзян Чэн побежал на него, окоченев от страха. Волк напрыгнул на него, разрывая клыками одежду на руках и плечах, рыча, скалясь и клацая зубами у лица. Только сейчас Вэй Ин задумался, что это мог быть и не Цзян Чэн вовсе. Действительно, с чего ему приходить сюда. Быть может, это-то кто-то другой, тот, кто не знает его, кто видит в нем опасность и убьет. Он точно убьет его и съест! На глаза наворачиваются слезы. Он слишком много не успел, он только обрёл счастье, только стал счастьем для другого, а жизнь снова обрывается так резко. Но на этот раз он не хочет умирать. Лань Чжань… Лань Чжань, его любовь, он не выдержит этого второй раз, он будет страдать, а все из-за беспечности Вэй Ина. Он не обдумал поступок, он поступил опрометчиво. Он даже не извинился перед Цзян Чэном за все. За то, что бросил его 13 лет назад и за то, что… — Я не хочу умирать! – всхлипнул он, и волк остановился. По щекам Усяня текли слезы, он отчаянно закрывался руками. Волк тем временем улёгся на нем, одна лишь огромная черная морда нависала над Вэй Ином, а из страшной пасти вывалился розовый язык. Вэй Ин осторожно убрал руки и пригляделся. Волк словно улыбался, он видел это по глазам. По таким знакомым жёлтым смешинкам в углолках… Цзян Чэн злорадствовал над ним. Он… Он только что специально… — Цзян Чэн!!! – полуобиженно, полурадстно, что его в итоге не съели вскрикнул Вэй Ин. Волк громко фыркнул, таким знакомым жестом брызгая слюной на него, и он зажмурился, застонав. – Ты… Ты!! Знаешь, как я испугался?! Я мог умереть от сердечного приступа или… Цзян Чэн, нельзя так пользоваться этим, я ведь действительно думал, что умру… Цзян Чэн продолжал «улыбаться» и Усяню захотелось дать ему затрещину, как в детстве, но он не решился, ведь всё-таки он не до конца перестал видеть в нем зверя. — Ты стал таким… большим. И не сравнить с тем, то было раньше, хотя ты и тогда казался мне огромным… Цзян Чэн снова что-то фыркнул и встал с Вэй Ина. Тот тоже поднялся и оглядел свою одежду. — И ладно! Я все рано хотел ее снять! – и он действительно начал сбрасывать с себя остатки. Цзян Чэн мысленно закатил глаза. Удивительно, как быстро все встало на свои места. Словно так было все время, словно они не были врагами и он не хотел убить Вэй Ина все это время. Будто они все время были братьями и он, Цзян Чэн, не предал их первым, не отступился от Вэй Ина, поддавшись гневу и скорби. Вэй Ин улыбался, как раньше, и на сердце снова становилось тепло от того, что он рядом. Что он не один, что у него снова есть опора, семья… Словно… Нет, так и должно было быть. Цзян Чэн посмотрел на луну, но сейчас не хотелось выть от боли и тяжести на душе, от безысходности, одиночества. У него был Вэй Ин. У него был брат. Цзян Чэн не морщился от боли, обращаясь обратно. Боль давно оставила его, он научился всему тому, что рассказывала мать, он повзрослел. Он стоял к Вэй Ину спиной, и тот тихо засмеялся, заставляя румянец проступить на щеках главы Цзян. — Тебе жить надоело?! – вскрикнул он и хотел было развернуться, чтобы хорошенько потрясти брата за грудки, но из-за его смеха движения сковало смущение. — Ну уж нет! – смеялся Вэй Ин. – Как раз наоборот. Жить я хочу как никогда. Он подошёл к Цзян Чэну и похлопал по плечу, вставая с ним наравне. Тот уже сжал было кулак, но выражение лица Вэй Ина стало странным. Он словно с грустью и одновременной приятной ностальгией вспомнил что-то, его взор был устремлен на луну, на губах — улыбка. — У тебя седые волосы, Цзян Чэн, – сказал он и улыбнулся мягкой, взрослой улыбкой. – Совсем как у него. —«Как у отца», – продолжил его мысль Цзян Чэн. Теперь он тоже почувствовал это. Ностальгия грустных событий и радостных воспоминаний из детства нахлынули одновременно, и он не знал, чего хотелось больше: плакать или смеяться. Наверное, молчать. — Кстати, Цзян Чэн, – возмутился Вэй Ин, прерывая его мысли. — Чего тебе? — Ты когда успел нарастить такой сочный жопец? И для кого, а? Признавайся, старый черт! – засмеялся Вэй Ин, глядя на то, как по мере осознания едва заметно в свете ночных светил наливалось красным чужое лицо. — Вэй Усянь! – взвыл брат, и тот, громко хохоча, побежал в воду, на ходу сбрасывая с себя штаны. — Что? Бесстыдник? Развратник? А может прорицатель?! Ахах, Цзян Чэн, ай. Только не щекотка! Аха.. АХАХА! Жизнь снова обрела привычное русло. Все было так, как должно быть.