спокойны глубины моего моря.

/ мой потерянный звёздный мальчик, не ломай внутривенный стержень, эта боль ничего не значит — ты не будешь землёй отвержен. / Он никогда в жизни не задумывался, что будет после войны, что он будет делать, когда все закончится. Видимо, это было его самой страшной ошибкой. Он придумал себе мечту, цель и забил на неё — просто так было проще для всех. Когда люди взрослеют их зачастую перестают волновать фантазии, у них и так проблем полон рот: семья, работа, ипотека и все остальные радости взрослой жизни. Им не до воздушных замков и розовых очков. Давно, кажется в другой жизни, когда отца несло в очередном пьяном угаре, он постоянно смеялся и заплетающимся языком говорил, что видел счастливых людей, но трезвых среди них не было. Отец считал это смешным до боли, а Кейго — нет. Пятилетний ребенок думал, что это очень грустно и печально. Наверное, именно в этом отношении к жизни все его проблемы зарыты: он делал вид, что ему смешно, из вежливости к окружающим, но мало что его по-настоящему веселило. Хоксу в каком-то смысле повезло: у него не было ни первого, ни третьего. Зато было второе и в огромном количестве. Воистину божье провидение — он с работы еле-еле приползает домой, в основном ночуя в офисе на кожаном диване (кто его сюда поставил? кто этот умный человек?), поэтому ещё один дополнительный пункт он бы не вытянул, даже если бы очень сильно захотел. Даже если бы отказался от работы. Профессия героя подразумевала работу с людьми, с детьми в частности. Благотворительность и все такое. Прежде чем в первый раз посетить детский дом, он целую ночь не спал, пытаясь найти на просторах интернета, как себя вести с детьми до пятнадцати лет. Хокс до сих пор приходит в ужас при упоминании того раза: когда он улыбался и говорил с детьми, один из них, окинув его долгим проницательным взглядом, заявил, что он похож на заводную куклу Барби из магазина напротив — красиво упакованную, но не настоящую. После того случая он больше никогда не оставался в компании детей дольше минуты, потому что по телу бродил странный холодок, оставшийся после замечания девочки из детского дома. Хотя, возможно, дети, оставленные родителями, более чувствительны к лжи, чем обычные, которых с детства окружает не меньше лжи, но от родных. Он никогда не был трусом, но в некоторые моменты его так сильно дергало назад, что воздух в лёгких спирало. Приходилось замедляться и по-быстрому глушить подступающий приступ паники, потому что на подкорке мозга пульсировало истошное: «Остановись! Остановись! Назад!». В последнее время такие приступы стали его частыми гостями, почти сожителями. Не то чтобы он никогда ничего не хотел, у него просто времени и сил на себя не было. Тогда, стоя пред людьми, предлагающими ему путевку в новую жизнь, Хокс как-то забыл подумать, чем это ему аукнется в будущем, то ли в силу возраста, то ли из-за сложившейся ситуации. Он всю жизнь жил в нищете с отцом грабителем и пьяницей, который все украденные деньги тут же спускал на выпивку, а тут вдруг ему почти подарили книжку с цветными карандашами, но, как пользоваться, объяснить забыли или просто не захотели. А, может быть, это был умысел. Скорее всего, это был умысел — он уверен в этом. Хокс мог хотя бы один раз задуматься, что произойдет, если его покалечат настолько, что он не сможет больше сражаться, быть героем и полезным обществу рыцарем в сияющих доспехах. Но море ему было по колено, самоуверенность подгоняла вперёд, а вера в собственные врождённые таланты была непоколебимой. До поры до времени. В окружении людей, смотрящих тебе в рот двадцать четыре на семь, любые инстинкты самосохранения отомрут и больше не восстановятся. Хокс размяк, поверил в собственную невъебенность, в железобетонность принципов и моральных ценностей. Ну, и получил по голове, спине и всем остальным частям тела, которые он не смог закрыть, таким сильным ударом синего пламени, что сил отбиваться от этого удара у него не нашлось. А потом его ещё сверху припечатал одним нешуточным заявлением шторный ублюдок, и Хокс потерял всякое желание отбиваться. Что было дальше он помнил смутно: крик Цукиёми (глупый ребенок, куда ты полез?), рёв окончательно взбесившегося пламени, треск балок разваливающегося здания, шипение разозленного «Даби» и спасительная чернота. Он ещё никогда не был так рад обмороку.       *** — Давай мы дружно согласимся с тем, что пиздеть у тебя не получается, и ты прекратишь разыгрывать передо мной свой весьма посредственный спектакль, окей? Ноль эмоций. — Я знаю, что ты в сознании. Прекращай. Фунт презрения. — Если ты сейчас не отреагируешь, то я спалю тебе лицо, ибо, видимо, потеря крыльев тебя ничему не научила, пернатая сволочь. На съеденном молью диване зашевелились. — Пожалуйста, иди нахуй, Тоя. Хокс очнулся две минуты назад от отвратительной режущей боли в спине и больше не мог провалиться в спасительное бессознательное. Цепочка событий, произошедших до его обморока, никак не хотела выстраиваться. Почему он жив? Что-то он припомнит, чтобы «Даби» хотя бы когда-то страдал альтруизмом или это из-за… Ага. Понятно. Он вздохнул и судорожно провел руками по лицу, пытаясь определить характер повреждений: глаз был на месте, левая часть лица сильно чесалась, но с ощутимого повреждений не было. Он дернулся и понял, что полностью раздет, но с ног до головы замотан (отвратительно) в бинты, так что сложно дышать. У кого-то руки из одного места растут. Вздернув белую простыню наверх, он поспешил закутаться в неё по подбородок, вызвав ехидный смешок сбоку. Руки и ноги тоже более менее, только вывихнутое плечо отдает ноющей болью, а значит, все хорошо. А значит, его и не пытались убить или сильно ранить. Стоп. Хокс схватился за подлокотник дивана и судорожно ощупал спину; его рот открылся в немом крике, а лицо прошло судорогой. Он, несмотря на свое состояние, вскочил с дивана и с бешеным взглядом ринулся на Тою, сидящего в кресле у стены. Скрюченные пальцы пытались сомкнуться на шее виновника и порвать сонную артерию, но пироман был быстрее: он вывернул руки Хоксу, которого выламывало, как при приступе эпилепсии. Второй герой бился в его руках, желая Тое такой страшной смерти, что последний был вынужден прижать Хокса к дощатому полу. — Мразь! Будь проклят день когда я тобой встретился! Что мне теперь делать без них, а? Что они со мной сделают? Я теперь бесполезен! От меня теперь нет никакой пользы! Почему ты меня не добил? В надрывающемся голосе были слышны рыдания, переходящие во всхлипы, а затем в тихий вой. Хокс лежал на полу, придавленный телом своего «не убийцы» и судорожно молил его добить, как будто смерть сможет ему вернуть крылья, квирк и признание общества. Как будто все его существование и весь смысл жизни был у него за спиной — в громадных красных крыльях. А теперь их нет, и выходит, что он исчерпал свою значимость: его выкинут на помойку, как сломавшуюся игрушку, а его место займет кто-нибудь новый, тоже готовый на все — конкурентов пруд пруди. Так работает эта система: когда происходят поломка, баг или сбой их устраняют и заменяют на новую деталь, а старую отправляют в утиль за ненадобностью. Последний гвоздь в крышку его персонального гроба. Даби встаёт и тянет за собой безвольного Таками Кейго, заворачивает его в простыню поплотнее и садится вместе с ним на диван. По разрушенной квартире бывшего убежища гуляет ночной холодный ветер, поэтому он оплетает второго героя кольцом из рук и, тихо покачивая, начинает говорить. — Когда я впервые тебя увидел, ты мне совсем не понравился: запуганный ребенок, не знающий, что такое жизнь, лезущий вперёд, взбесил меня до белых пятен перед глазами. А потом ты ещё выдал, что фанатеешь по моему тупому отцу, и я тебя чуть в личные враги не записал. Мы виделись с тобой три раза, но мне этого хватило, чтобы тебя запомнить, а тебе, видимо, нет. Но не суть… — Я помню, но очень смутно, — Кейго шевелится у него в руках и утыкается в обгоревшую шею, пытаясь прижаться к теплу поближе. — Поверить не могу, во что ты превратился… — За что боролись, на то и напоролись, — жестоко отрезал Тоя, который больше не Тоя, полыхнув синим пламенем на кончиках пальцев. Он закинул голые ноги Кейго себе на колени и начал водить по ним пальцами, пытаясь успокоиться. Хокс судорожно всхлипнул, вытер лицо простыней и закрыл глаза: ему стало окончательно все равно, что будет с ним дальше. Он свою миссию выполнил, а значит, все хорошо. — И не надейся. Мы отбились от вашего запланированного недоналёта. Ты серьезно думал, что мы ничего не узнаем, наивный ребенок? Пришлось, конечно, пожертвовать несколькими пешками, но партия ещё продолжается, ибо основные фигуры почти полностью целы. — Как высокопарно. Умерь градус пафоса, будь добр. Меня и так тошнит. Хокс резко дернулся, заваливая Тою на диван, и прижал маленькое перо к его горлу, придавив своим телом. «Даби» только иронично улыбнулся и скорчил испуганную рожицу. Сволочь явно была довольна ситуацией и намеревалась продолжить свой никому непонятный спектакль. Видимо, сейчас у спектакля был антракт. — Как быстро ты прекратил размазывать сопли, просто удивительно. Не хочешь узнать, как дела у твоих дружков, прежде чем перережешь мне горло, Кейго? Тоя уловил дрожь, прошедшую по сжимающим его шею пальцам — секундную заминку при упоминании имени, — но, несмотря на это, руки не сместились даже на миллиметр. Хокс сжал ногами его талию и надавил пером на шею ещё сильнее — до крови. «С таким выражением лица люди обычно бросаются грудью на амбразуру или подрывают себя вместе с окружающими, » — подумал Тоя. Чертов смертник. Из одной стадии отчаянья он упал в другую. — Тихо-тихо, птичка. Убери коготки. Он взял руку Хокса и стал медленно разгибать посиневшие от напряжения пальцы, убирая их от своей многострадальной шеи. Сидящий на нем Кейго с каждой секундой дышал все более загнанно, напряжение гуляло по его рукам, передаваясь Тодороки почти в полной мере. Хокс вздохнул и зажмурился, оседая и растекаясь опять безвольной субстанцией по своему мучителю. — Если ты таким способом пытался заставить меня себя убить, то у тебя ничего не получилось. Знаешь почему? А потому что я никогда не желал тебе смерти. Слишком сентиментально? Возможно, я ещё не потерял умение жалеть. Все будет хорошо, птичка. Лети — твоя клетка разрушена. — Мы умрем. — Я же сказал, что все будет хорошо. Даже познав все таинства мира, Хокс никогда не поймет мотивы поступков человека, лежащего рядом, гладящего его по голове, тихо шепчущего, что все у них будет хорошо. Тоя может притвориться, что его рассекретили и обличили, но все равно вывернуть ситуацию так, что Хокс окажется в дураках — будет сидеть и смотреть на то, как догорают обломки его прежней жизни, не способный ничего сделать. Хокс сгорел вместе с большим красными крыльями — остался лишь Таками Кейго — отвергнутый и забытый, и ему придется с этим жить, потому что даже смерть от него отказалася. Он вернулся к началу.