Дым со вкусом чёрного перца

Дыра никогда не отличалась особым дружелюбием или даже хоть каким-то подобием спокойствия в своих границах - даже сейчас, спустя столько времени и немых обещаний никогда сюда больше не возвращаться, ничего так и не изменилось. Он всё так же полнился лишь однотипными мрачными улочками, да серыми домами-коробками (что скорее напоминали собой не заколоченный гроб, чем хоть какое-то подобие дома), которые до сих пор пытались раскрашивать неоново-яркими цветами дешёвых красок из баллончиков и облепливали таким обилием плакатов и листовок, что, с непривычки, они больше мозолили глаза, чем действительно чем-то помогали. Здесь было всё так же грязно и слишком шумно когда не надо; всё так же небезопасно и настолько дико временами, будто это место изначально было создано лишь для того, чтобы содрогаться от самого себя и жить лишь за счёт собственной ненависти ко всему остальному миру. Создавая и поддерживая себя однотипно-ужасным и однотипно-знакомым – оставаясь одинаковым и статичным до чёртовой тошноты. Даже не удивительно, что знакомый путь до места занимает ровно столько же, сколько занимал много раз и до этого, хотя при всём желании, она могла просто открыть себе дверь прямо у нужной комнаты, минуя всякие препятствия и неудобства. Всю эту однотипную цветную дрянь вокруг и оскалы всякого шпанья из темноты переулков, что заслуживают лишь разбитой черепушки об бетонную стенку. Открыть и уже не мучиться тем, чтобы быстро вышагивать по иссохшему испещрённому асфальту в каком-то неприятно торопливом темпе и чувствовать при этом солоноватую влагу испарины пота на собственных губах от слишком глубокого и излишне частого дыхания под плотным материалом маски. Но нет. Выбор был сделан, и именно он теперь помогал настроиться на нужный лад и давал необходимый настрой. Ведь не каждый день получается отправиться за чем-то таким в людскую обитель, без особенно пытливых взглядов и мешающих дотошных расспросов в спину. Обитель, в которую Ной, действительно добровольно, ступала лишь пару раз, но до сих пор вспоминала это со слишком явной неохотой. Настолько явной, что каждый раз её берёт неприятная колючая дрожь где-то между лопаток – не пугающая, скорее просто неприятная и дискомфортная. Примерно такая же, как если влезть ногой в глубокую зловонную лужу, в которой какая-то тварь откусила тебе её по самое колено. Не будь подобное действительно столь значимым для неё, она бы и дальше обходила это место стороной или просто использовала двери. Ведь даже когда Эн узнаёт о подобном «отрыве», он лишь как-то совсем безразлично-недовольно хмыкает и глубже зарывается пальцами в плотную шерсть мурлыкающего Кикурагэ на своих коленях. «Откровенная дурость и безрассудная трата дыма» - всё, что она получает напоследок в качестве не прозвучавшего разрешения. Вечно хмурые глаза остаются всё такими же хмурым; молния его маски блестит так же угрожающе-спокойно, как и всегда… Но Ной почти кожей чувствует, что он действительно её понимал. Она почти слышит это в его мерном глубоком дыхании – скорее не глупость, а временное развлечением, что было ей так необходимо. Особенно после того неприятного случая, когда мысли о его «партнёре» были решительно стёрты чужой более сильной магией... - Знаешь, я до сих пор удивляюсь тому, что ты согласилась на нечто подобное. Либо ты, так же как и я, любишь полное безрассудство, либо точно успела что-то против меня задумать. Третьего, с нашим-то счастьем, просто не дано. И хотя до сих пор точно неизвестно, что бы с Ной сделали, если бы она рискнула провернуть нечто подобное чуть раньше, когда им только выдали очередное задание на «зачистку» или же наоборот, немного позже, когда обстановка в их привычном мире начала накаляться и дестабилизироваться… - Я же права, Никайдо? Сейчас же был просто тот самый «идеальный» момент, когда никаких рисков, практически, не было. Ни рисков, ни угроз - лишь первородное желание, которое стало настолько сильным и рьяным, что даже покидая того же Сина, в её голове не возникло ни единой мысли о том, что ему может понадобиться его «партнёр». Взрослый мальчик – справится, если что-то вдруг снова пойдет не так. Явно всё ещё способный защитить себя и побыть в собственном гордом одиночестве больше, чем несколько часов к ряду. Больше одной очень короткой ночи. Она впервые, за такое долгое время, оказалась предоставлена сама себе. И она не планирует тратить столь малое количество свободного времени на мысли о нестабильном «брате» по оружию. Не в этот раз. - Или я ошибаюсь? Глупые вопросы, ведь Ной и так прекрасно знает, что никто ей не ответит. Сколько не спрашивай, сколько не пытайся. Чего только стоит этот пристальный взгляд глубоких голубовато-серых глаз, брошенный из-за круто и резко опущенного плеча… Плечо, в которое спустя лишь одну чёртову секунду, впиваются её жаждущие сильные зубы. Как дикий зверя, ей Богу! Впиваются глубоко, и сразу же сильно уходя в глубину мышц и напряжённой плоти – края, некогда почти жемчужно белых клыков пачкаются, окропляясь тягучими алыми пятнами горячей крови. Ударяющей в нёбо частыми толчками; позволяющая остаться на языке терпкостью и прокатиться по напрягшемуся горлу пряной освежающей влагой – вынуждающая ощутить и запомнить вкус той, на кого она теперь не смеет бросаться даже если ей прикажут. Это уже настолько дико, насколько в принципе может быть возможно, но даже этого Ной оказывается настолько мало, что она слишком быстро силится протолкнуть клыки ещё глубже. На всю глубину, на всю возможную мощь – чтобы они могли скрыться в чужом теле полностью, почти отвлекая внимание от шарящих ладоней, что пока лишь пытались избавить их от слишком большого излишка сильно мешающей одежды на каждой из них. А когда же сил оказывается достаточно и чужое внимание всё-таки начинает слабо отвлекаться, Ной даже не пытается скрыть своё вибрирующие и такое удовлетворённое мычание от чужого слуха. Удовольствие от следа, что остаётся на смуглой подтянутой коже большим и крайне ярким, стоит только оторваться и посмотреть на него практически в упор. - Сладко, крепко… Немного остро… Её голос звучит слишком восхищённо и Ной почти ругает себя за это. За собственную нетерпимость; за собственную торопливость с тем, что она хотела растягивать и смаковать как сладость, а по итогу вцепилась в неё сразу же, как только получила в руки. Ругает, а всё равно теперь остановиться никак не может – ей нужно было ещё больше того, что она уже получила. Она хотела пометить Никайдо собственными укусами настолько сильно и видно, чтобы даже самый жалкий маг на свете, не способный создать и пригоршни собственного дыма, сразу понял, кому именно она принадлежит. Даже не будучи её прямым партнёром, без всяких там договоров и помощи демонов - будучи его неким «аналогом» и подобием, за которым хотелось так же следовать шаг в шаг и которого, как и того же Сина, хотелось защитить от всего дерьма вокруг. Ной прогрызла бы на сердце Никайдо собственное имя, если бы это действительно работало. - Посмотри на меня. Я даже скажу пожалуйста. Грязно, резко, а самое главное – слишком эгоистично. Она была не лучше Эна. Хотела ли сама Никайдо подобного «постоянства» и принадлежности после всего того, что случилось? Не понятно. Хотела ли она быть чьим-то «партнёром», не будучи таковым на самом деле? Не ясно. Хотела ли она вообще быть с той, кто в совсем недалёком прошлом едва не стесал её черепушку об асфальт, спросив до этого, могут ли они стать друзьями? Ной до сих пор называет себя за это идиоткой. Всё это было неизвестными переменными и именно сейчас Ной была уверенна лишь в одном. В одной единственной вещи, которая буквально, заставила их двоих оказаться именно здесь и сейчас, обещая сделать их ночь непозволительно долгой. Особенно, если никто не посмеет набраться слишком бесполезной наглости и побеспокоить их. По надобности, глупости или тупости – уже не так важно. Ной слишком сильно и долго жаждала подобной встречи, чтобы теперь хоть куда-то отступать. И глядя в чужое запрокинутое лицо, и чувствуя всё ещё плавный, но явно набирающий обороты, пульс – она была не единственной, кто её ждал. Покорная синева звала за собой, предлагая в ней не менее покорно утопиться. Тянула и звала, а не как это было недавно, отсутствовала и не существовала вовсе. Грёбанные демоны с их грёбанными контрактами… …грязная ткань рвётся как-то слишком просто, будто совсем тонкая рисовая бумага. То ли это она была настолько сильной, что даже не ощутила сопротивления волокон чужой одежды под пальцами; то ли сама одежда была уже настолько повреждена, что могла порваться от любого, даже самого малого давления... Слишком легко, слишком свободно – неправильно. Жалкая ткань без всякого сопротивления сыпется на лоскуты и нитки куда-то под ноги, обнажая на совсем тусклом свету грибного хранилища некогда прекрасное и подтянутое тело… Правда, теперь уже не такое сильное и выносливое, как раньше – теперь просто избитое и израненное настолько, что от привкуса жалости на языке становилось до некомфортного дурно. Ной понимала, что врать самой себе бессмысленно – что пытаться бахвалиться тем, что маг, в первую очередь, должен быть существом сильным и стойким, теперь не было никакого смысла. Что даже самый сильный маг может однажды оказаться лицом в луже и не факт, что он когда-нибудь снова увидит белый свет и чистое небо. Маг, который, будучи буквальным доказательством подобного, лежал прямо перед ней, оставаясь ни живым, ни мёртвым, да и просто никаким. - Да твою ж… И от того подобный миг жалости всё равно существовал и всё равно жёг ей кости прямо через плоть своим дискомфортом. Вроде как терпимой, вроде как даже сносной… Но отвлекающей. Сильно отвлекающей. Как не проходящая зубная боль, где ещё трепыхался полу-живой нерв, что нужно было выжечь. Выжечь, пока он не загноился. За свою жизнь Ной приходилось повидать не мало трупов, смертей и любого другого дерьма подобного порядка, от которых любой другой уже бы ни раз прочистил свой желудок досуха и свалился на пол едва дышащей кучей плоти, лишь бы ничего подобного больше никогда не видеть. Открывшаяся перед ней «картина» ничем особым от «подобного дерьма» не отличалась и максимум, что она должна была вызвать – нетерпеливый и усталый вздох за то, что она сейчас в пустую тратит своё время, когда могла пойти и заняться чем-то более интересным. Хоть в этот раз не подчиниться приказу и прислушаться к собственным «хотелкам», что слишком часто игнорировались… Могла, но всё равно подчинилась. Ведь она смотрит в раскрытое и абсолютно безмятежное лицо, которого не коснулась и капля испорченной крови, и чувствует то, что чувствовать… Вроде как, и не должна. Что-то безобразно знакомое, почти близкое, но при этом совершенно чужое и для её логики неправильное. Оно было как слишком странное ощущение или не слишком знакомое чувство, что просыпалось лишь тогда, когда её напарник оказывался на краю собственной глуповатой гибели. Когда что-то неприятно царапало глотку изнутри и сдавливало сердце тисками, а разум вынуждало волноваться и действовать агрессивнее почти одновременно. Это, опять же, приносило скорее дискомфорт, чем реальный страх. Так почему тогда именно эта девчонка-маг теперь вызывала эти чувства? Это тупое ощущение какой-то беспомощности, от которого хотелось как простаку сбежать или яростно сражаться до самой последней капли крови? Сражаться до победного, лишь бы одолеть саму матушку Смерть и вновь наполнить погибающие тело жизнью. Вновь напитать его теплом и силой; вновь сделать его пригодным для существования, даже несмотря на то, что с каждой прошедшей секундой оно становилось всё более болезненно-холодным от бездействия и долгого застоя. Почему Ной в принципе так сильно бесится, видя как её дым просачивается сквозь раны этого ослабленного, искалеченного и уже совершенно бесполезного… - Столько ненависти… …сопротивляющегося и погибающего прямо на её глазах, тела. Магия струится по артериям, по каждой чёртовой вене и каждому чёртову капилляру, которые ещё были цела и могли принять в себя новый поток живительного дыма. Густого и концентрированного настолько, что он слишком быстро чернит чужую кровь и вынуждает стекающие капли растягиваться в воздухе и вязнуть. Стекая теперь не как кровь, а как слишком густая патока отвратительно-прекрасного мёда – впитываясь в камень, напитывая собой спорную пыль, затекая в слишком широкие щели пола… Но даже так, это нихрена не помогало. Сколько стараний, попыток и впустую исчерпавшего дыма, ушедшего в едва живое тело как через продырявленное сито – он почти не задерживается на остатках истлевшей плоти и костей, слишком быстро растворяясь и опадая мелкой пылью, что молодые грибы с радостью примут в качестве подкормки. Вон как те успели вытянуться и окрепнуть за последний час, пока она бесцельных пыталась вытянуть тщедушную душонку этой девчонки из лап самой смерти слишком уж скользкими пальцами… Благо, что хоть демоническая опухоль до сих пор жива – на одну головную боль меньше. - Такое яростное сопротивление, даже несмотря на контракт… Всё ещё продолжаешь трепыхаться… - дым прорывается сквозь глубокую прореху между обнажённых рёбер, щекоча нос слишком сильным концентратом даже через маску. - Как бы сильно Эн не старался и как бы не жаждал этого союза – это всё равно будет лишь очередная провальная попытка без всякого толку. С одной стороны, Ной её прекрасно понимает – даже несмотря на всю солидность и важность принадлежности к семье Эна, мало кто захочет стать бездумной послушной куклой, у которой собственной воли будет не больше пригоршни чёрного дыма Фудзиты. Когда вмешаются в твою жизнь, перевернут её с ног на голову и сделают из тебя слишком послушную «собачку» на слишком коротком поводке. Безобразно ценную, конечно, особенно для их главного любителя грибов, но всё-таки, псину, которую можно придушить в качестве наказания, чтобы она лучше слушалась. А вот с другой… С другой стороны, вся эта чёртова история знатно портила им жизнь. Это глупое неповиновение; это не менее глупое сопротивление и этот грёбанный гниющий контракт! Рассыпающийся на пальцах в липкие лоскуты, стоит только ухватиться за самый край «живой» тёмно-алой бумаги и попытаться вытянуть его на свет – некрасиво, безобразно, всё ещё очень дискомфортно. Пальцы оказываются слишком большими, сильными и явно не способными к острожной работе, а потому оставшийся в руках кусочек листа, что отрывается с влажным причмокиванием, приходится в спешке заталкивать обратно прямо в ворох чужих кишков. На кровь, что выплёскивается следом от не аккуратно потревоженных ран, которые она задевает, Ной уже даже не обращает никакого внимания. Даже к скольжению собственных ладоней друг об друга, перчатки на которых уже успели стать чёрными от излишка гнилой сукровицы пропитавшей их без остатка, она успела привыкнуть. Омерзительное чувство, но когда приходится работать с таким на постоянной основе быстро перестаёшь замечать такие мелкие и глупые вещи… Они быстро теряют свою значимость. Сопротивляющаяся тогда, но покорная сейчас – Эн, увидев подобное, уже наверняка превратил бы её в огромную размашистую поганку. Просто в отместку за то, что у него не получилось с «приручением». Ткань костюма шуршит и мнётся, но наконец поддаётся как надо, расходясь в стороны под чужим давлением. Сильным и упорным – почти соперничающим с Ной по силам. Не будь она сейчас так отвлечена собственными перчатками, которые стаскивает с рук зубами, наверняка бы напомнила, кто из них действительно сильнее. Возможно грубо – втянув их в очередную весёлую драку, что однозначно закончится кровью, переломами и в хлам разбитой мебелью вокруг… А возможно достаточно мягко, чтобы просто позволить себе коротко усмехнуться и довольно резко прижать крепкое тело к слишком холодной поверхности закрытых дверей, не позволяя больше двигаться. Сбившееся чужое дыхание она слышит даже так – напряжённое, сиплое, сдавленное со всех сторон, но не прекращающееся. Пальцы, уже не закрытые надоедливой тканью, почти нежно скользят по обнажённым плечам Никайдо, чувствуя как ходят под смуглой кожей мышцы – Ной с трудом сдерживает собственный стон, прощупывая их слишком хорошо и долго. - Я очень надеюсь, что твой дружок нас не услышит... – сбитый выдох вырывается между губ толчком, опаляю чужую шею почти болезненным жаром. – Не думаю, что ему понравится то, что он может здесь увидеть… Её пальцы всё такие же сильные и крепкие, какими были таковыми всегда. Благо в этот раз, от неё никто не ждёт даже какого-то подобия осторожной работы, а потому они делают всё так, как привыкли делать это всегда – грубо, чётко, с размахом. Видимо, и Никайдо ожидала нечто подобного, а потому даже не вздрагивает, когда цветной плотный ремешок на её свободных штанах буквально лопается, а несчастная тонкая ткань слабнет. Слишком сильно и слишком быстро, не имея больше поддержки и даже какого-то подобия опоры – падая на пол некрасивой цветастой кучей… Которую Никайдо просто осторожно переступает, чтобы она им больше не мешала. Когда она подаёт голос, он звучит сиплым и едва внятным рыком. Недовольным и явно возбуждённым. - Тогда советую тебе заткнуться поскорее и найти своему говорливому рту куда более полезное применение, пока он на самом деле не заявился сюда! Поцелуй, что следует за этим, получается слишком неожиданным, почти буквально затыкающим, но менее неприятным он от этого не становится. Они целуются не совсем красиво – не так, как это делают в дешёвых книжных романах. Грязно, сбито и слишком влажно – Ной почти мурлычет от удовольствия, когда ловит собственными губами сорвавшийся сдавленный писк напротив. Невольный, вызванный чужой слишком явной чувствительностью, в которой Никайдо никогда честно не признается… Но которую всё равно выдаёт её сбитое дыхание, что лишь становится только чаще, стоит только снова прийти в движение. Ной слишком легко позволяет рукам снова слепо шарить там, где уже не было никакой ткани и никаких преград, и где уже так тесно жались к её вновь выставленным пальцам. Безвольно поддаваясь им навстречу, будто пытаясь найти особенно правильное место, для которого они почти и были созданы, а находя его, чувствовать как трясутся от слабости колени – Никайдо никогда не признается, насколько сильно ей всё это нравилось. Даже несмотря на то, что с её губ срываются не густые клубы едва видного дыма, который она не может больше контролировать; даже несмотря на то, что хватка почти безумно крепнет, а на тонкой коже бёдер вспыхивают новые пятна иссиня-чёрных синяков, что ещё долго будут напоминать о себе зудящей тупой болью. - Давай… Дай мне ещё немного… Это было безумием, на которое они обе добровольно подписались. Безумие, которому необходимо было периодически давать выход и без которого теперь не было возможности жить спокойно в их слишком неспокойном и таком нестабильном мирке. Они словно выпускали тот сгустившейся и скопившейся пар внутри себя, что успел накопиться за всё то время, в течение которого они успели побывать и заклятыми врагами, и необходимыми союзниками, и даже неким подобием друзей, если конечно, язык вообще повернётся назвать их таковыми. То неприятное застоявшееся напряжение, что уже пыталось найти свой выход в их коротких, но полноценно не состоявшихся стычках, но что смогло переродиться… Во всё это. В это бездумное веселье, которое теперь вынуждало одну запрокидывать голову и захлёбываться собственными стонами, царапая ногтями подрагивающую дверь от переизбытка удовольствия, а из второй вырывало почти ошалелое грязное рычание, при виде того, как от её действий творилось полнейшее безрассудство. Глупая трата дыма? Несомненно. Но Эн всё равно может пойти к чёрту. Назад Ной точно придётся возвращаться через собственную дверь – даже несмотря на собственную выносливость и готовность вынести на себе что-то по истине нечеловеческое, именно сейчас она не найдет в себе силы, чтобы снова преодолеть весь свой путь по Дыре и всем её ненавистным улицам. Явно не после того, как её собственное приглушённое ворчание совпадёт с последним, особенно звонким криком её «партнёра», а на старые деревянные половицы, что так предусмотрительно были накрыты не менее стареньким пыльным ковром, упадёт несколько влажных тягучих капель. Прямо с её, показавшихся на свету, пальцев, которые она почти задумчиво разводит в стороны, наблюдая за тонкими нитями чужой липкой влаги протянувшимися между них. Почти сразу она замечает и оставленные синяки. - Прости, кажется я немного перестаралась… Я могу исцелить тебя. Хочешь? Это было так глупо и так безрассудно, но дьявол всех задери, действительно нужно. Это чувствует и довольная Ной, что едва ли не мурлычет горлом, пока натягивает на ладони родные перчатки и поправляет сбитую куртку; это видно и по глазам Никайдо, что теперь полнились необходимой «сытостью», блестя на свету куда более яркой природной синевой. Ной была уверена – их встречи не прекратятся, даже если ей скажут, что это всех их угробит. Уж точно не тогда, когда она смогла «покорить» настолько дикого и своевольного мага, который однажды саму смерть послал к чертям собачьим и восстал из собственного сгнившего пепла чисто на одной собственной воли. Ведь не может настолько сильно сопротивляющееся существо вот так покорно принять чужие правила «игры» и покориться. Просто так, без всяких последствий и исключительно добровольно... Ной склоняет голову, чувствуя как застёгнутой молнии маски касаются влажные горячие губы. От чужого дыма почти ненормально кружится голова, когда она вдыхает его полной грудью, но Ной даже не пытается ему сопротивляться, ведь Никайдо смотрит на неё так, будто уже хотела её сожрать прямо здесь и сейчас. Одеваться она явно не планировала, даже когда откуда-то снизу донеслись знакомые тяжёлые шаги и громкое требование покормить вечно голодного соратника. - Мы не закончили.

«Откровенная дурость и безрассудная трата дыма».

И Ной готова идти на неё с радостью.