Быть сильным

Стоять у алтаря в ожидании было бы превосходно. Оглядываясь по сторонам от волнения, замечая взгляды самых близких друзей и родственников, которые нормально восприняли заявление о нетрадиционной ориентации. Только они, свидетели со стороны каждого из молодоженов, друзья и родственники. Когда-нибудь они могли стоять у алтаря, вслушиваясь в тихие вздохи друг друга, счастливо улыбаясь и держась за руки. Когда-нибудь им бы принесла на белой маленькой подушке два обручальных кольца девочка-ангелочек — его племянница, такая же улыбчивая, как ее мама — сестра Хосока. Когда-нибудь они стали бы полноценной семьей. С сыном, возможно. А может, и с дочкой. Завести ребенка однополой паре уже не было проблемой. Только вот… не всегда мечтам суждено сбыться. Стоя в церкви, опустошённый, стеклянный взгляд, наполненный неописуемой горечью в глазах, неподвижно прожигал ботинки. Лишь тяжелая рука Намджуна, чтобы хоть как-то расслабить, мяла плечо Хосока. Когда-то Хосок хотел стоять в этой церкви, держась с ним за руки, а не нести его в дешевой, деревянной, обшитой изнутри красным бархатом, коробке. Когда-то он хотел надеть кольцо на его безымянный палец, а не держать последний раз в жизни в своих руках его холодную, белую ладонь. Хотел услышать заветное «да», на вопрос «согласен ли?», а не мертвую тишину после отпевания, сопровождающуюся тихими всхлипами своей же сестры. Хотел целовать его губы, а не икону. Так захотела бабушка Юнги. Именно она настояла на отпевании, посчитав это волей божьей. Родители отвернулись от Юнги после его признания, лишь мать иногда поддерживала связь с сыном. Хоть и Хосока вся семья знала давно и гордилась им как собственным отродьем, они все равно не смогли принять этого. А молодые люди на их несуразные, колкие фразы лишь взялись за руки и ушли. Родители Хосока отреагировали спокойно, а сестра даже обняла младшего за его смелость и «за то, что не растягивал до окончания времен». Гробовая тишина раздражала нервную систему еще больше, чем какой-либо самый страшный фильм или аттракцион. Серый свет, проходивший через старые винтажные окна, освещал помещение. Но даже от такого света смысла не было. Все оставалось каким-то темным и мрачным. Только свечи в руках каждого из присутствующих освещали их лица. Медленно очередь доходила до Хосока — очередь, ведущая к гробу, чтобы попрощаться с парнем. Перед ним оставалось буквально три человека, сам же парень в этой очереди был последним.

Два человека. На шаг ближе к Юнги.

В голове всплывает воспоминание о признании. Сколько времени прошло с того самого дня, как он признался? Месяц, или может два? Год, прошел всего лишь год с момента, как он признался Юнги. Разговор почему-то сначала шел о важных вещах, о планах на будущее. Когда Юнги нечаянно вспомнил, что он — бисексуал, Хосок что-то промямлил, вроде: «Я гей, и ты мне нравишься, Юнги-хён» Старший тогда был сначала немного шокирован таким неожиданным заявлением, но после расплылся в счастливой улыбке. С самого начала, Юнги чувствовал всплески гейской паники, когда слишком уж нежно ему улыбался Хосок. Начал осознавать свою истинную ориентацию тогда, когда слишком уж тактильный младший уснул в объятиях своего лучшего друга. Понял, что он чистой воды бисексуал только тогда, когда осознал, что влюблен в Хосока.

Один человек. На шаг ближе к любимому худому телу.

Их первый поцелуй был так неловок. Они просто столкнулись губами с закрытыми глазами, и сразу же отвернулись друг от друга. А потом, своей рукой Юнги нащупал ладонь Хосока, сидя на сиденье колеса обозрения, и переплел их пальцы. А последующие их поцелуи уже могли лицезреть и их близкие друзья. Намджун, кстати, стал первым, кто узнал об этом. Он был невероятно счастлив за своих хёнов. Именно их отношения он считал идеальными, в тайне мечтая когда-нибудь найти такого же человека, чтоб смотрел и любил так же, как Хосок любил Юнги, а Юнги — Хосока. Если при Намджуне они не позволяли себе распускать руки, коротко целуя максимум в щеку и постоянно держась за руки, то рядом друг с другом их поцелуи были просто крышесносными. Нежно обнимая за талию, сидя на подоконнике по вечерам, их полупьяным мозгам хотелось лишь одного: еще алкоголя и друг друга.

Шаг. В метре от него неподвижно лежит любовь всей его жизни. Хосок в последний раз сокращает расстояние и аккуратно дотрагивается рукой до щеки возлюбленного.

Юнги умер не по его вине, но от этого ни разу не легче. Юнги умер от заражения крови, по халатности врачей, которые к счастью, или к сожалению, будут гнить в тюрьме как минимум до старости. А ведь Юнги ходил по врачам, потому что знал, что что-то пошло не так. Ненормально это, когда после антибиотиков начинаешь неожиданно худеть, а в рот даже и куска еды себе положить не можешь. Хосок все видел. Видел, как мучился его хен тогда. Поэтому вместе с ним и направился в больницу, где потребовал бесплатного лечения, в знак ущерба здоровью. Врачи ему его дали. Юнги лежал в больнице месяц, каждый день ожидал прихода Хосока, скучал. Расцеловывал Хосока каждый раз, когда тот открывал дверь палаты и с распростёртыми объятьями шел навстречу. Личный врач Юнги однажды заметил их за поцелуями на краю больничной койки. Ребята на это лишь неловко улыбнулись и извинились, на что получили наимилейшую улыбку доктора и слова о том, что все нормально, ведь сам врач тоже гей. Именно этот человек пристально следил за здоровьем Юнги. И все вроде как шло хорошо: парень шел на поправку, его болезненная худоба и частые рвотные позывы почти спали на нет, а сам доктор сказал, что осталось лежать в больнице недолго. Но смерть его ведь произошла от халатности врачей, где же тут халатность? А заключается она как раз в том, что одна неопытная новенькая медсестра вместе с каким-то другим врачом, которых Юнги ранее даже не видел, заменяли лечащего врача парня всего на пару дней. Именно несерьезное отношение к делу этих двоих сделало Юнги хуже: медсестра перепутала уколы, и ввела лекарство в капельницу иглой, уже использованной на другом пациенте ранее. Произошло заражение крови. А врач, который контролировал свою подопечную, на жалобы Юнги о том, что поднимается температура, и ухудшается самочувствие, лишь разводил руками. Вернувшись в строй, лечащий врач парня был шокирован состоянием собственного пациента. Забив тревогу, Хосок бегал по родственникам своего парня, требуя помощи. Парень даже деньги предлагал, ведь Юнги было необходимо срочное переливание крови. Третья группа крови была только у отца Юнги. Остальные родственники, имевшие такую же группу крови, либо умерли, либо проживали слишком далеко. Хосок просил. Да что там, Хосок умолял отца Юнги помочь. Состояние парня ухудшилось в разы, времени не было. Кровь нужна была здесь и сейчас, но… Хосоку отказали. Завалившись к Юнги в палату со слезами на глазах, Хосок плакал ему в грудь, на что Юнги шептал что все будет хорошо, и донор еще найдется. Мягко гладил по волосам, целовал в макушку и обнимал. А ночью, когда Хосок уходил домой, чтобы приготовить на завтра любимой еды на двоих, Юнги плакал в подушку, умоляя всех богов, каких он только знал, помочь ему. Ведь хотел жить. Ведь знал, что Хосоку будет без него тяжело, потому что любил до безумия. Когда же все-таки отец Юнги согласился на донорство, было слишком поздно. Переживая бесконечно сильную боль, отдававшуюся в органах, Юнги целовал Хосока. Хосок рыдал, истерил и умолял о помощи, а ему лишь успокоительное вкололи. Пытаясь удержать жизнь парня, Хосок тратил все их деньги, так усердно откладываемые на жилье для их еще пока неофициальной семьи.

Юнги держался как мог.

Взяв в свою руку ладонь Юнги, Хосок приложил ее к своей щеке, зажмурив глаза и надеясь, что Юнги проснется и огладит его мокрую щеку, успокоит и обнимет… Но Юнги не просыпался. Хосок ждал, что тот сейчас откашляется как в мелодрамах и очнется от долгого, непробудного сна. Поцеловав ладонь Юнги, Хосок понимал, что это последний раз, когда он целовал его. Погладив мягкие волосы возлюбленного, он аккуратно заправил прядь за ухо и шмыгнул носом, на кончик которого стекла слеза и упала на черный пиджак Юнги. Обернувшись, он заприметил на себе обеспокоенные взгляды остальных. Пора нести гроб на кладбище. Смахнув слезы рукой и громко всхлипнув, он осел на пол. Подбежавший Намджун, подхватил Хосока под руку и понес к стульям, чтобы дать тому воды, чтобы тот успокоился. Собрав все свои мысли, парень встал со стула, взял тяжелый гроб вместе с остальными тремя парнями, и понес его вместе с ними в сторону церковного кладбища. Остальными тремя были Намджун, брат Юнги, абсолютно ничего не знавший о произошедшем и приехавший из Америки на похороны брата, и тот самый врач. От него пахло гарью. После случившегося он не смог простить себе свой двухдневный отгул, убивший впоследствии его пациента и возлюбленного своего нового знакомого. Он знал, что это не его вина, но и смириться с этим не мог. Поэтому только пил, пил, пил. Хосок не мог закрыть крышку гроба. Ну не мог он раз и навсегда лишиться любви всей своей жизни. Подошедший сзади доктор, лишь похлопал парня по плечу и кивнул, говоря о том, что сделать это придется.

Он сделал это, он потерял его.

Крышку дешевого гроба заколотили, гроб опустили и закопали. Когда все ушли, Хосок стоял на коленях на грязном, холодном снегу прямо перед надгробием, вымаливая прощения за недостаток средств даже на хороший, дорогой гроб. Просил прощения еще и за то, что не успел жениться на Юнги. Хосок знает, что Юнги хотел бы, чтобы тот оставался сильным и жил дальше, изредка хотя бы навещая могилу. Знает, что Юнги бы хотел, чтобы он был счастлив и забыл, улыбался как прежде, но… не может он так.

Хосок никогда не женится, и у него больше никогда не будет семьи. Так Хосок решил для себя.

Соскребя остатки жизненных и моральных сил с земли, Хосок поехал домой, рассматривая одно из парных колец — свое, которое Юнги купил им на полгода отношений. Второе кольцо он оставил покояться на пальце Юнги, похоронив кольцо вместе с ним. Домой он доехал. А вот дома… Разносилась по всей квартире песня, стоявшая у него на рингтоне и оповещавшая об очередном звонке, а он даже в тринадцатый раз не взял трубку. Хосок вскрыл себе вены под эту песню — песню, с которой ассоциировалась их с Юнги «неправильная» любовь.

Его любимая песня.