Saturday mornings matter

      Все произошло слишком быстро, или это Ойкава был идиотом. Он до последнего верил, что университет не перейдет на дистанционное образование, но он перешел. Да и хрен бы с ним, собственно, ведь общежитие находится в шаговой доступности от учебного корпуса и всегда можно добежать до центрального входа, чтобы поболтать с красивыми девчонками с картинами Винсента Ван Гога на носках (что Тоору поначалу активно практиковал), но все нахрен закрыли. Совсем. То есть, вообще все. Ойкава никогда не был подвержен панике из-за каких бы то ни было болезней, если они не вызывали облысения, и на сей раз эта черта характера его сильно подвела. Он до последнего откладывал покупку билета до Японии, потому что лететь из США на родину — дело дорогое, деньги на дороге не валяются и «да не закроют нас, что мы без практики делать будем». Дооткладывался до закрытия путей воздушного сообщения, какая красота.       И вот он уже две недели торчал запертым в общежитии.       Ойкава ненавидел одиночество. Ему было жизненно необходимо рассказать кому-то о временном закрытии единственного в округе парфюмерного, где продавался его кондиционер для волос. Ведь он эти две недели пытался подобрать новый! Но один делал его шевелюру слишком жесткой, а она должна быть приятной на ощупь, а после второго волосы висели паклями и никаким гелем их невозможно было адекватно уложить. К тому же, в том же парфюмерном продавался вкуснейший миндаль в йогурте из Кореи, и это была единственная сладость, которую Ойкава себе позволял.       Закрылась и его любимая кофейня на углу. Это было единственное заведение, где можно было заказать сваренный в джезве кофе, а не тот, который делает кофемашина. Это, конечно, стоило гораздо дороже и отнимало больше времени, но раз в неделю — утром субботы, если точнее, — Ойкава себе позволял наслаждаться такой маленькой прелестью жизни. Там работал бариста, который своими руками с кофейными зернами творил что-то нереальное и всегда сменами попадал именно на утро субботы. Тоору каждый раз брал медовый кофе и смотрел, как этот парень сначала перемалывал зерна, смешивая их с корицей — причем запах стоял великолепный, — а потом варил до подъема ароматной пенки и как финальный штрих уже в чашку добавлял ложечку липового меда. Хоть бы это место пережило назревающий экономический кризис.       Здание общежития будто вымерло: сколько бы Ойкава ни пытался поймать кого-то по этажам, он каждый раз натыкался на одну-единственную консьержку весьма преклонного возраста. И он почти готов был выложить ей все свои переживания по поводу кондиционера, только он боялся, что та обзовет его педиком и выставит к черту из общаги. Нет, это была бы справедливая предъява, так как педиком он был, но он бы не хотел рисковать и нарываться на негодование старшего поколения. Даже если она его и не выселит (он не был уверен, что консьержи обладали подобной компетенцией), от этой женщины зависит, попадет ли он вообще в здание, а она вот явно не поймет, если парень начнет ныть про косметику для волос, она же вечно ищет шестнадцатилетней дочурке мужа. Нет.       Все друзья Тоору из Америки свалили по своим семьям, и он виделся с ними исключительно в Zoom или Skype, и то только если препод просил включить веб-камеру. Даже Куроо Тецуро — соотечественник и говнюк-урбанист по совместительству — свалил на съемную хату к своим друзьям. И если сначала Ойкава говорил себе, что это к лучшему и он ну точно не общался бы с этим тестостероновым шкафом в безвкусных футболках с идиотскими надписями, то к концу первой недели он резко захотел написать Куроо и попросить о разговоре в каком-нибудь приложении, хоть в WhatsApp. Слава богу, пока все не дошло до критической точки.       Все подружки Тоору, имен которых он не помнил и даже не считал необходимым пытаться, тоже уехали и, кажется, даже забыли про него. Ему писала Мэгги с литературного пару деньков, но потом ее запрягли всякими генеральными уборками и вечерами с помощью детишкам в сложении двух палочек с тремя. Семья. Ойкава созванивался со своей и объяснял матери, что он тупой и не купил билет, когда была возможность. С тех пор они только списывались в мессенджерах, постоянно не попадая в расписание друг друга из-за разницы во времени. Она справлялась, все ли о’кей (уже набивший оскомину англицизм) у ее маленького Тоору. Маленький Тоору не мог подвести маму. Она и так там зашивалась с тремя мужиками на своей изящной шее, двум из которых не было и двенадцати, чтобы можно было их попросить хоть о какой-то помощи. Все складывалось как-то грустно, а Ойкава грустить не любил.       В итоге он начал целое детективное расследование. Отправной точкой стали окурки, как бы странно это ни звучало. Ойкава никогда не курил и не планировал, и дело даже не в желтой коже, хоть это и имело значение, а скорее в том, что Тоору любил жизнь. Очень. Он наслаждался каждой ее секундой, смакуя, как хорошее вино или пропитанный бисквит. Он ходил по вечеринкам, много улыбался и ни секунды не тратил на ленивое протирание диванов. Свободное время? Кафе, паззлы, новая книжка, музеи, телескоп, концерты, кино, новые рецепты, попытки научиться рисовать или играть на укулеле. Столько вариантов, а Ойкава Тоору всего один!       Так вот, окурки. Выходя вечерами на общий балкон этажа, чтобы подышать свежеющим к вечеру воздухом, он стал замечать, что окурков становится все больше с каждым вечером. Конечно, их было не так много, как при заполненном общежитии, но они там явно появлялись, а уборщица определенно точно халтурила на карантине. Ойкава заметил это не сразу. Он не мог назвать точную дату, но в какой-то момент это бросилось в глаза. И он начал искать злостного курильщика.       Погода была не самой благоприятной — почти целыми днями хлестал дождь или ветер норовил сдуть с балкона, — так что караулить Тоору целыми днями не мог. Да и никто не отменял конференции в проклятом зуме, выкидывающим посреди пары каждый гребаный раз, а также горы домашки. Без лабораторий было тяжко, а из-за отсутствия возможности поработать в обсерватории вообще выть волком хотелось. Но в одно прекрасное утро он встретил своего курильщика, которого к тому времени успел принять чуть ли не за мессию. Курильщик оказался парнем, примерно возраста самого Ойкавы, причем смутно знакомым.       — Привет, — улыбнулся в тот счастливый день Ойкава, наконец-то чувствуя себя в своей тарелке. Он будто не дышал до того момента, нырнул в неприятные воды одиночества и никак не мог всплыть.       Парень окинул его оценивающим взглядом и затянулся.       — Япония? — спросил он. Ойкава кивнул. — О, соотечественник. Тоже не успел?       У него был хриплый голос. Тоору очень нравились хриплые голоса. Ему и запах табака на самом деле нравился: добавлял мужественности, только не такой раздражающе идиотской, как у Куроо, а приятной глазу. Пассивное курение — штука, конечно, отвратительная, но вот внюхиваться в кожу только что покурившего человека во время, скажем, секса, было даже возбуждающим.       — Да, — ответил Ойкава. — До последнего думал, что нас не прикроют. Прикрыли.       Собеседник хмыкнул.       — А у меня начальство до последнего не хотело работников отпускать. Уж не знаю, на что они надеялись, но все никак не закрывали заведение и заставляли нас на работу гонять, когда клиентов не было.       Ойкава сказал в ответ что-то ободряющее и начал жаловаться на закрытый парфюмерный. К его счастью, собеседник терпеливо его выслушал и даже отреагировал своего рода сочувствием. Тоору понял сразу, что тема эта явно ему не близка, по торчащим в разные стороны коротко стриженым волосам и трехдневной щетине, но было приятно, что его наконец-то слушали. Гнетущая тишина, висевшая дамокловым мечом над Ойкавой все две гребанных недели, растворилась в воздухе.       — Тоору Ойкава, — представился он на западный манер, к которому слишком привык за три года обучения, меняя местами имя и фамилию и искренне надеясь, что собеседник понял, где что.       — Хаджиме Иваизуми, — представились в ответ. Ойкава предположил, что Иваизуми последовал его примеру.       В тот же вечер Ойкава предложил киномарафон, раз уж знакомство выпало на субботу и можно не спать до раннего утра, не боясь проснуться к концу третьей пары. Для марафона был выбран старый «Стартрек». Они оба понимали, что киноночи растянутся надолго в силу длины франшизы, но не особо возражали — надо чем-то себя занимать на карантине, а тот обещал быть продолжительным. Просмотр сопровождался авторитетными комментариями Тоору как студента-астрофизика и не менее авторитетной чушью про инопланетян. Иваизуми только периодически звал его дураком и старался следить за происходящим на экране, получая в ответ горы спойлеров в качестве мести.       Все шло хорошо. Карантин уже не казался таким уж грустным, потому что было, с кем поговорить. Конечно, говорил в основном Ойкава, а Иваизуми только осаждал его периодически, когда он начинал плавно съезжать в бред, и всегда-всегда слушал. За полторы недели Тоору узнал, что его новоиспеченный друг учится на экономиста, совершенно никудышен в рисовании и очень любит джаз. Иваизуми включал все эти старые джазовые композиции, которые все слышали не раз, но даже не интересовались названием, и рассказывал какие-то факты из истории исполнителей или самих композиций. Он делал это совершенно ненавязчиво. Ойкава никогда не отличался изысканным музыкальным вкусом, слушая всякие песенки из чартов, которые крутят по радио с утра, чтобы не обремененный исключительным интеллектом рабочий класс поднялся наконец. Но Иваизуми буквально мог отрыть алмаз в недрах музыкальных приложений. Например, Тоору слышать не слышал про The Speakeasies’ Swing Band, но после пары песен начал решать под их музыку тесты.       А еще с ним произошла довольно занятная история, в которую он сам вряд ли поверил бы, расскажи ему кто-нибудь что-то подобное. Иваизуми, как оказалось, любил кофе и просто жить не мог без утренней чашечки. Более того, он не считал день начавшимся без кофе и мог угробить сутки ни на что. Однажды он потащил Ойкаву за зернами. Кофейные зерна едва ли можно назвать необходимым для выживания в карантине продуктом, но если вы скажете это Иваизуми Хаджиме, вам прилетит кулаком по челюсти. За сопровождение («услуги эскорта нынче дороги, Ива-чан») Ойкава выклянчил чашечку свежесваренного для себя. Они долго петляли по магазину в поисках нормального кофе под нескончаемые маты Иваизуми вперемешку с информацией о том, что единственный нормальный магазин с кофе тоже закрылся. Тоору даже почувствовал его боль, вспоминая свой парфюмерный. В итоге он купили какие-то не лучшие, судя по все еще не прекратившимся матам, зерна и прихватили имбиря в качестве специи.       Когда они вернулись в общежитие, Иваизуми сразу оккупировал кухню. Он помолол зерна, втянул запах свежемолотого кофе и остался недоволен.       — Зерна пережарили, — хмуро сказал он. — Я постараюсь перебить специями, но будет горчить сильнее обычного.       Ойкава весело кивнул. Он даже не знал, как кофе горчит обычно, так что, он уверен, он даже не заметил бы какие-то дефекты в зернах. Но что он действительно заметил, так это движения рук. Иваизуми обращался с кофе с такой же всепоглощающей любовью, с какой это делал его бариста. Ойкава почувствовал себя тупым снова. Вздохнул, но сразу же повеселел, вспомнив, что никогда особо не замечал лицо, смотря только на руки и процесс приготовления.       Посмотреть было на что. Иваизуми в нагретую джезву всыпал смешанный с черным перцем и молотым имбирем кофе, но залил водой не сразу, а сначала дал немного нагреться. Щурясь от исходящего от плиты жара, он наблюдал за жидкостью, периодически помешивая ее, и очень ловко снял джезву почти в последний момент. Когда кофе был разлит по чашкам и Ойкава с чистой совестью потянулся к своей, Иваизуми хлопнул его по руке и добавил в кофе еще душистого перца.       — Дай настояться, дурак, — Иваизуми беззлобно отмахнулся от Тоору, отворачиваясь и закидывая джезву в раковину.       — Ива-чан, — захныкал Ойкава, — это вообще-то больно.       Он и сам не заметил, как стал использовать этот японский суффикс для обращения к своему новому знакомому (другу?), но тот опять-таки ни разу не жаловался.       — Ну конечно, — Иваизуми хмыкнул, ставя чистую посуду сушиться. Он снял с плеча полотенце, утерев об него руки, и закинул на кухонную тумбу. — Включить что-нибудь из музыки?       Ойкава ничего не ответил, но Иваизуми понял его и без слов. Трек был достаточно энергичным, но он явно был старше их обоих вместе взятых.       — Билл Хейли был одним из первых музыкантов, играющих в жанре рок-н-ролл. Вот эта песня 1954 года оказала огромное влияние на складывание рок-н-ролла как жанра.       Ойкава многозначительно кивнул. Ему это ни о чем не говорило, но приятно было видеть Иваизуми говорящем о чем-то, что ему и правда нравилось. Например, о своей учебе он так никогда не отзывался. Когда он говорил о музыке или кофе, все его лицо озарялось, и Ойкава просто не мог оторвать взгляда от него. Иваизуми вообще взгляд притягивал.       — Как называется? — спросил он, потянувшись было к кофе, но вовремя одернув руку.       — Уже можно, я полагаю, — Иваизуми улыбнулся ему тепло. Он делал это нечасто, поэтому каждую такую улыбку Ойкава ловил, как собаки в парках ловят фрисби, и пытался впитать, запомнить. — (We’re Gonna) Rock Around the Clock. Но надо иметь в виду, что он записал ее не один, а со своей группой «Кометы». Раньше вообще любили отделять вокалиста от остальной группы таким вот образом.       Ойкава снова кивнул.       — Ива-чан, а ты знаешь, что мы раньше встречались? — Ойкава взял наконец-то свою чашку и сделал глоток, сразу же скукоживаясь. Слишком горько для него. — Но раньше ты мне готовил кофе послаще.       — Разве? — переспросил Иваизуми. Он облокотился на ту же кухонную тумбу, куда кинул полотенце, выкидывая тряпку, случайно забившуюся под локоть. — В кофейне?       — Ага, — Ойкава временно отставил чашку. Ему надо было чуть попривыкнуть, а то будто полынь жевал. — Утро субботы.       Иваизуми прикидывал что-то в уме, хмурясь. Он выцепил взглядом какую-то точку, кажется, ручку двери, и смотрел туда с минуту.       — Возможно, — наконец нехотя протянул он. — Прости, я не особо смотрю на клиентов, у меня на это напарница есть.       Ойкава показательно надулся. Он слишком красивый, чтобы его не запомнить! Впрочем, он достаточно скоро отошел под мягким взглядом Иваизуми. Да и кофе был не таким уж горьким. Ойкава распробовал его где-то с третьего глотка, почувствовал имбирь и даже сладковатое послевкусие, оседавшее на щеках и деснах. Когда он сказал об этом Иваизуми, тот снова улыбнулся, и боги, это лучшая улыбка, которую Тоору вообще видел в своей жизни. Ну, сразу после той, которую он ежедневно в зеркале видит.       Еще спустя неделю Иваизуми перебрался в комнату Ойкавы. Временно, конечно, но с согласия отсутствовавшего соседа. У Тоору появилось новое увлечение — наблюдать за Иваизуми и запоминать каждое его действие. Он делал все в какой-то только ему присущей манере: аккуратно, но быстро и напористо, уверенно. Он очень красиво чистил обувь. Так как из общежития им почти не доводилось выходить, Иваизуми делал это нечасто, но каждый гребаный раз Тоору наслаждался.       Еще Иваизуми был чистоплотным, никогда не курил в комнате и не разбрасывал вещи. Иногда он даже отчитывал Ойкаву за раскиданные всюду листы с разного рода заметками, но тот только отмахивался, плетя что-то невнятное про важные расчеты.       Ойкава тонул, но понял это слишком поздно. Ему было слишком весело, поэтому он предпочел пока пойти ко дну, а там уж куда вынесет течением.       Сам он безумно глупо улыбался, наблюдая, как Иваизуми в очередной раз кроет благим матом зум и орет, где он видел его сорок бесплатных минут.       Ойкава целует его случайно. Не в том смысле, что он не хотел его поцеловать и так вышло, нет. Он просто не планировал этого заранее. Иваизуми приготовил ему кофе с медом, даже вкуснее, чем тот, который Тоору пил раньше, и он просто не сдержался. Он думал обернуть все это в неудачную шутку, если его оттолкнут или не поймут. Но к его удивлению, ему ответили.       Ойкава был тупым. Сам он никогда в этом не сознается и очень обидится на любого, кто ткнет его в это, но факт всегда был фактом: Ойкава мало что смыслил в людях. Действовал он на авось, даже не пытаясь понять, нравится он объекту своей внезапной любви или нет. А вот еще один факт: Ойкаве всегда неимоверно везло. Повезло и в этот раз.       Отхлебывая свой медовый кофе с отвратительным звуком и довольно шагая с кухни в комнату, он думал, что его больше не гнетет возможная длительность этого карантина. Как минимум сейчас у него был горячий кофе по утрам и не менее горячий (великолепный, учтивый, красивый, талантливый, интересный) парень в течение двадцати четырех часов семь дней в неделю.              

13:48 14.04.2020 — 0:24 15.04.2020