Оно того стоило

— Думаешь, что здесь лучше си? — склонил голову Паша, пытаясь повторить задуманное на аккордеоне. — Да, будет крутой переход в другую тональность, — кивнул Музыченко, старательно выводя на дряхлом листике злосчастную ноту. За окном спокойная ясная ночь. Полная луна освещает землю, застеленную белой пеленой. Снег забавно блестит под светом маленькой планеты, так и подмигивая парням, мол, что-то вы засиделись. И правда. Все уже давно пошли спать, а они сидят и пишут под светом маленькой керосиновой лампадки. Музыка для них не за заработок, это не работа, не хобби… Это жизнь. Как бы слащаво, пафосно не звучало, но ведь это правда. По-другому никак не скажешь. Такие ночи с ним рядом хочется спрятать себе глубоко в сердце и остаться в этом моменте навсегда. Пусть эта ночь не закончится, пусть никто не проснётся и не скажет, что они совсем охуели в три часа ночи пиликать. Пусть, пусть. Пусть он просто останется рядом и всё. Разве так много нужно? — Ээй, — Юра глянул на Личадеева, щёлкая пальцами. — Если так хочется спать, то мы можем пойти… — Нет-нет! Я просто задумался! — замешкался Паша, ёрзая на деревянном стуле. — Нет… Правда, время уже позднее… — Всё нормально. Я пытался понять, как дальше нужно, — взгляд аккордеониста падал на все предметы в комнате. А их там было очень много. Не хотелось смотреть в глаза. Такая подлая ложь, что блевать самому хочется. Конечно не о нотах, хах. Конечно нет. — Ну ладно. — прищурился солист, обводя взглядом лицо Паши. Синеву голубых глаз скрывали пряди, нелепо падающие на лоб Личадееву, растянутая домашняя футболка… Обычно аккордеонист так одевается, будто прямо сейчас его вызовут на подиум в каком-нибудь Нью-Йорке. А сейчас он такой домашний, что невольно хочется провести по острым ключицам рукой и проверить, правда ли у него кожа настолько мягкая? Музыченко грустно усмехнулся от своих мыслей, встряхивая головой. — Пошли покурим? — выдал мужчина, еле вставая на затёкших ногах. Не ждя ответа, Юра накинул куртку и вышел на крыльцо деревянного дома, затягиваясь уже зажжёной сигаретой. Сзади послышался скрип открывающейся двери и мужчина невольно вздрогнул, чувствуя, как Личадеев подходит ближе. — Холодно… — поёжился Паша, сминая в губах сигарету. Серый дым одиноко стремился вверх к звёздам, испаряясь в холодном воздухе. Абсолютная тишина. Только короткие вдохи и выдохи. Нет никаких сверчков, нет ухающих сов, как летом. Полнейшая тишина. Им она необходима, чтобы не спеша осмыслить ситуацию. Разобраться во всём. В себе, в нём, в них. Паша подошёл ближе. Сердце пропустило несколько ударов. — Скажи всё, что тебя волнует, — послышался хриплый голос аккордеониста, полностью разрезающий гробовую тишину. Но нет, он её не нарушал, он только прибавлял баланса. Музыченко выдохнул серый дым и медленно повернулся к Личадееву, становясь с ним на маленьком расстоянии. — Ты ведь знаешь, да? — грустно улыбнулся Юра, устремляя взгляд на свои ботинки. Павел еле слышно усмехнулся, склоняя голову. — Наверное. Может мы слишком много о друг друге знаем? — который раз затянулся аккордеонист, выдыхая дым вверх в небо, от чего он красиво растворялся вместе с морозным воздухом. Не получая ответ на свой вопрос, Личадеев поддался вперёд, касаясь шершавых губ партнёра. Музыченко выронил сигарету из пальцев, шаря по спине аккордеониста ладонями. Не хотелось заходить дальше. Не хотелось вкладывать в этот поцелуй какую-то страсть. Просто уединение, пусть короткое, пусть ничтожное, но оно нужно было давно. Чтобы наконец разобраться в своих чувствах, мыслях. Наконец распутать клубок из нитей обещаний, недоговорённых фраз, «лишних мыслей», по мнению этих двоих. Юра прикрыл глаза, поглаживая скулу Паши другой рукой. Они ценят этот момент. Также ценят, как и друг друга. Всё, что было — сделано, всё, что было — сказано тобой. Оно того стоило…