look what you've done

смотреть как небо трахает весну остановиться и блевать до крови пусть одинокость хоть какой-то суд заставит внутренности корчиться от боли секунда все пройдет и это тоже останется чужой нелепый сон и запах сигарет на нежной коже в которую ты все еще влюблен (с) неизвестный автор

      Может показаться, если ты большую часть своей жизни прожил с психическим расстройством, а последний год еще и начал лечить его (ну, хотя бы пытаться), ты привыкаешь к нему. Чувствуешь перемены настроения, понимаешь, когда надо дать себе отдохнуть, а когда, наоборот, можешь позволить себе посидеть за текстом или сведением подольше, а то и не спать всю ночь. Кирилл и был бы рад сказать так про себя, но никак не получалось.       Каждый перепад этих ебаных качелей наступал почти внезапно. Неуловимо. Кирилл будто бы замечал его боковым зрением, но не придавал значения, а потом, когда маниакальная фаза сменялась депрессивной, лежал и корил себя, мол, он же чувствовал. Он же мог догадаться и подготовиться. Докупить феназепама и толеригола, туалетной бумаги и ролтона, ящик пива в конце концов, чтобы жить было хоть немного проще. Но вот он сейчас, лежит, не в силах пошевелиться, будто из него вытянули все силы, всю душу, неведомым поцелуем дементора. И есть ли вообще смысл вставать?       Кирилл переворачивается на другой бок, зарывается поглубже в кокон из одеяла и мятых простыней. Был бы он внимательнее – поменял белье заранее, чтобы не вдыхать его затхлый запах сейчас, поставил бы бутылку воды на тумбочку у кровати, а лучше – не воду, а какой-нибудь Ballantine’s, чтобы нахуяриться и перестать чувствовать сосущую пустоту где-то в груди. Знал бы прикуп – жил бы в Сочи, как говорится.       Он все-таки встает спустя какое-то время, уловить которое никак не может, потому что секунду ускользают из пальцев, будто песчинки в замедленном падении, вроде сыпятся, но так медленно и неохотно, и мысли то ползут с ними заодно, то разлетаются стаей птиц…       Птицы. Стотысячекрылые.       Кирилл вырывается из калейдоскопа метафор уже в ванной, застегивая ширинку. Спал в джинсах? Конечно, последнюю неделю его мучала бессонница, хотелось взяться сразу за все возможные дела, купить билеты до Карелии, чтобы посмотреть на озера, написать альбом, переклеить, наконец, обои дома, и все это одновременно, сразу, сейчас, но стоило только взять карандаш в руки или открыть страничку с обоями в интернет-магазине, как желание тут же сменялось безразличием, и в голове роились все новые и новые идеи.       Кирилл смотрит на свое отражение в зеркале, забрызганном пастой и мыльными капельками. Он его мыл недели три назад, но оно, конечно, уже снова испачкалось. А до нового мытья руки так и не дошли. Он опирается этими ни на что не способными руками о раковину, прислоняется лбом к холодному стеклу.       Забери меня, зеркало, забери.       Кто на свете всех милее? Уж явно не он, Кирилл.       Я на тысячи кусочков стекло перебил, но теперь ты лишь смотришь из каждого.       Он трясет головой в надежде, что проклятые осточертевшие мысли уберутся из головы (нет, не вылетят, никаких полетов, никаких птиц), и плетется на кухню. Сидит на стуле, уставившись в точку, думая, что он вообще хотел пить, но… вставать? Зачем?       Черная дыра на месте сердца неумолимо втягивает в себя все хорошее, что еще есть в нем, разрастаясь мерзким нефтяным пятном. Внутренний голос, обостренный до неприличия, будто кто-то выкрутил ему контроллер громкости на полную, начинает передачу «мысли о том, что ты сука блядская». И окружают тебя тоже суки, кстати.       Кирилл кривится, думает о шлюхе-бывшей, думает о бывших друзьях. О предательствах, непонимании со стороны родителей, о вшивом психологе, который, видимо, купил диплом в переходе, все советы которого сводились к «не грусти» и «у людей и похуже твоих проблемы бывают, вообще-то». О том, как он послал этого пидораса куда подальше и как выкинул вещи бывшей, включая ее новый телефон, с балкона. Пытается вспомнить, когда он в последний раз поступал не то что бы хорошо – просто нормально. Думает о том, что вся его жизнь – череда неверных решений, ошибок, и сам он одна большая ошибка, которой здесь просто не место.       Нащупав телефон в кармане джинсов, Кирилл тупо смотрит на экран заставки, на мгновение забыв, для чего он его достал. Тупо открывает «вконтакте», тупо листает ленту, не вчитываясь, даже не стараясь. Он давно уже пару месяцев как отписался от Андрея везде, где только мог, чтобы не триггерить себя лишний раз, не заставлять вспоминать. И все равно лента каждый раз превращается в минное поле – всегда найдется знакомый, который лайнкет, прокомментирует, а то и репостнет какой-нибудь дурацкий пост.       И бомба неизменно взрывается, разнося шаткие конструкции внутри его головы, осыпая что-то еще соображающее, думающее, цепляющееся за жизнь осколками шрапнели.       Я целую вас ракетами земля-воздух.       Внутренний голос эту фразу произносит с придыханием, как ее говорил Андрей когда-то Кириллу на ухо, только звучит она все равно гнусно и отвратительно.       Кириллу хочется отбросить от себя телефон подальше, будто он только что превратился в паука в его руках, но он одергивает себя, то ли потому что телефон жалко, то ли потому что для этого движения требуются силы, а силы надо беречь. Зарывается пальцами в густые непослушные волосы, спутанные, потому что не помнит, когда в последний раз причесывал их.       Тебе все еще кажется, что ты на подъеме, что ты можешь все, что ты еще в фазе гипомании, но на самом деле твои качели с пронзительным свистом летят вниз, а ты просто не замечаешь этого. Перестаешь пить лекарства и связываться с психотерапевтом, потому что думаешь, что все хорошо, и хочешь верить, что это состояние почти всемогущества никогда не закончится. Перестаешь умываться и причесываться, ешь всякую полуготовую херню без особого аппетита, потому что голова занята мыслями о том, что надо все успеть. Перестаешь быть приветливым, напротив, раздражаешь всех своим высокомерием, хамишь друзьям, подписчикам-фанатам и кассирше из ближайшей «пятерочки».       Потом осознаешь, что снова проебался.       И теперь Кирилл перерывает аптечку в надежде найти хоть одну завалявшуюся таблетку сонапакса, феназепама или хотя бы фенибута, чтобы провалиться в глухую пустоту полунаркотического сна, а главное – чтобы выключить назойливое радио в голове.       Внутренний голос смеется над тем, что Кирилл зависит от своих лекарств еще похлеще, чем Андрей – от мефедрона.       Смотри, как ты проверяешь каждый кармашек аптечки и перетряхиваешь пустую картонку из-под нурофена, думая, что мог засунуть антидепрессанты или транквилизаторы в упаковку из-под других таблеток.       Нет, думает Кирилл, проще найти недопитую бутылку виски.       Врачи могут сколько угодно говорить, что алкоголь – это депрессант, но Кирилл не раз ловил себя на мысли, что в депрессии он чувствует себя живым только когда выпьет.       Холодный Jack Daniels на завтрак – то, что нужно. Виски жжет горло, и Кирилл даже рад этому, неприятные ощущения прибавляют реальности происходящему. Он отчасти понимает, почему люди режут себя поперек, а не вдоль, цепляясь за боль, как за своеобразный якорь, помогающий удерживаться на плаву, но сам за лезвие браться не хочет.       Виски дает в голову, и он вспоминает пьяного Андрея, пьяных бывших, отвращение растекается по телу, вязкое и липкое, но Кирилл делает еще один глоток, гоня его от себя. Его никто не видит. Он сам по себе. Он заменяет лекарства алкоголем.       И ненавидит себя за это.       Ненавидит в том числе за все эти мимолетные оправдания, попытки выгородить себя в своих же глазах разбиваются о непоколебимость внутреннего голоса, твердящего о никчемности его обладателя.       Кирилл возвращается в кровать, прихватив с собой бутылку. В окне виднеется светло-голубое весеннее небо, высокое и необъятное, оно теряется в зубьях серых домов. Волгоград стискивает пасть, сминая пространство, с хрустом перемалывая маленькую квартирку, стены с облезлыми обоями давят на тело, стенки черепной коробки давят на мозг.       Голубая птичка радостно оповещает о том, что нескольким людям, которых Кирилл читает, понравился очередной мета-пост-интеллектуальный твит Андрея. У него там компьютерные игры, Питерские крафтовые бары и маленькие рюмочные, фиты, пьянки с друзьями – и полное отсутствие какого-то чувства вины за все, что он натворил. У Кирилла здесь – маленький тесный городок и ебучее одиночество.       Он ложится на спину, всматривается в трещинки побелки на потолке, пытаясь унять нарастающую горькую, гнилую злость.       Он не заслужил такого отношения от Андрея?       Их история не заслужила такого конца?       Он ненавидит Андрея за тот его проеб или за то, как он делает вид, что все в порядке?       Или же у Андрея и правда все в порядке, а проблема действительно сидит у Кирилла в голове?       Он тянется за сигаретами, лежащими в ящике тумбочки, там же находит зажигалку, закуривает, жадно затягивается. Если сейчас он отключится и спалит все вокруг, а главное – себя, ему даже не будет жаль.       Он стряхивает пепел на мятую футболку, представляя, как хоронит себя в серых хлопьях.       И говорят, что только пепел знает, что значит сгореть дотла.       Пиздят. Кирилл тоже знает.

***

      Дни сменяются ночами раза три, точно определить у него не получается. За это время Кирилл даже находит в себе силы сходить в магазин, чтобы в очередной раз посраться с продавщицей – чтобы не расслаблялась – ну, и еще сигарет купить и выпить чего-нибудь.       Он не помнит, когда в последний раз ел.       Квартира бесит. Излишне хорошая погода на улице бесит. Интернет бесит.       Он лежит, уставившись в стену или потолок, ожидая, когда провалится в сон: день теперь делится на безрадостное существование и черные провалы сна, не приносящего отдыха или облегчения. Кирилл уже не удивляется этому – это не первый его депрессивный эпизод, да и не последний, явно. Но легче от осознания этого не становится.       Иногда он берет телефон, чтобы проверить социальные сети, и внутренний голос язвит, что он просто мазохист. Он просто ищет новые бомбы, потому что это какое-то подобие эмоций.       Гнев. Обида. Что-то, похожее на зависть. Сожаление. Желание заставить Андрея тоже почувствовать хотя бы малую долю того, что чувствует он.       Даже это лучше, чем блядское ничто, в которое он погружается все глубже и глубже.       Иногда к Кириллу приходят воспоминания: поцелуи в плечи и ключицы, у Андрея кожа пахнет сигаретами, такая нежная. Фразы про то, что они просто очень хорошие друзья. Бессонные ночи вживую, если в одном городе, и в скайпе, если в разных.       Если бы Кирилл знал, что все закончится вот так, лучше бы они с Андреем и дальше хуесосили друг друга, лучше бы они никогда не начинали близко общаться.       «Мы? Поссорились? Я не знаю, что Кирилл там себе придумал. У нас все отлично»       Апатия и пустота ебошат по голове. Как ложкой по перевернутой кастрюле.       Под таблетками у Кирилла нет эмоций, и всем кажется, что он слишком токсичный, а он просто не чувствует ничего из-за нейролептиков.       Без таблеток он просто токсичный и раздражительный.       Он не знает, какой именно Кирилл настоящий, не уверен, существует ли он настоящий в принципе.       Он срывается на знакомых в твиттере. Срывается на подписчиков в своем паблике. Потом срывается сам на себя за это.       Был ли он настоящим, сидя в три часа ночи дома у Андрея, глядя в его разноцветные глаза с расширенными зрачками, слушая его восторженные речи о том, какой же Кирилл замечательный?       Был ли Андрей настоящим в тот момент?       В какой-то момент Кириллу кажется, что хуже уже быть не может. Он затягивается очередной сигаретой, давится дымом, кашляет и думает о том, что его тело гниет внутри, а вместе с ним гнием и разум.       Или давно уже сгнил, просто не замечал. Не хотел замечать       Он не пишет записок, не оставляет паролей и явок, в спутанном состоянии, будто в тумане, вытряхивает на ладонь горсть парацетамолинок, маленьких, шершавых, достает из морозилки бутылку водки, про которую даже не помнил до этого момента.       Смерть – это не точка, это смена парадигмы.       И откуда нашлись силы на то, чтобы дойти до кухни и найти таблетки?       В голове воцаряется долгожданная тишина, драматичная пауза, можно сказать, и он закидывает в себя таблетки одну за другой, водку отхлебывает прямо из горла, чтобы от холода ныли зубы, от горечи сводило скулы.       Ебучая пустота внутри, уходи.       Когда таблетки заканчиваются, Кирилл пытается дойти до кровати, но ноги не держат, предательски подкашиваются. Мутит и пелена перед глазами, молочно-серая. Внутренний голос задыхается в припадке то ли восторга, то ли ужаса.       «Выкусишь теперь, да? Поймешь, до чего ты меня довел?»       Может быть, ему страшно от того, что Андрей не поймет, что это он виноват во всем? Или ему просто страшно?       Смерть в принципе пугает, но убивать себя – еще страшнее.       К горлу подступает противный горький ком, и умирать в коридоре в луже блевотины не хочется, так что приходится ползти к унитазу.       Мозг пронзает мысль о том, что умирать в принципе не то что бы хочется.       Страх одновременно и парализует, и заставляет двигаться.       Два пальца в рот, он давится рвотой, сплевывает желудочный сок – последствия голодовки последних дней – и не успевшие раствориться в нем таблетки. Струйка слюны течет по подбородку, глаза щиплет вонью и слезами.       Он даже умереть, блять, не может нормально.       Захлебываясь рыданиями от осознания собственной никчемности, от ощущения себя слишком живым, и в то же время – таким мертвым, Кирилл ложится на кафельный пол и водит пальцами по прожилкам между плитками, как когда-то обводил очертания вен на чужих руках.

***

      Ночью он просыпается от светящегося экрана телефона, лежащего на подушке рядом. Щурясь и ругая себя за то, что не снизил яркость перед тем, как отключиться, тянется к нему. Буквы слишком сильно плывут, но, увидев, заветную заглавную «А», Кирилл заставляет себя распахнуть глаза.       «Привет. Я был неправ, ладно? Во всем не прав. Я без тебя ни петь, ни писать не могу, вообще ничего. Прости меня»       Он замирает, перечитывает строки, чувствуя, что дыхание перехватывает, пальцы перестают слушаться, мысли путаются, так что придумать какой-либо ответ не получается. Он думал, что забыл, как улыбаться, но уголки губ непроизвольно приподнимаются вверх.       Кирилл закрывает глаза, чтобы сосредоточиться, собрать слова в предложения, а, когда открывает, мир рассыпается калейдоскопом мерцающих бликов, и мягкость кровати сменяется почти могильным холодом плитки.       Он снова просыпается, и темнота пустой ванной комнаты целует его ключицы.

_________________

      Ballantine's, Jack Daniels – марки виски.       Сонапакс, феназепам, толеригол, фенибут – лекарства, применяемые для лечения психических расстройств.       "И откуда нашлись силы на то, чтобы дойти до кухни и найти таблетки?" – в депрессивном апатичном состоянии у человека может не быть сил ни на что, однако на суицидальный порыв силы найдутся.       Самоубийство – это действительно очень страшно.