Принимаю и отпускаю

      Стоять у стены холодно. Поврежденная временем и хулиганами кладка неприятно упирается в спину. Через футболку можно прочувствовать каждую впадинку и острые выступы. Пролет между домами узкий и вполне чистый — здесь гуляет ветер, бродячие коты и люди потерянные, даже потерявшиеся в себе. Наверху окна и крохотные балконы в паре метров друг от друга, одежда на веревках и облачное небо. Типичная пасторальная картинка захолустного японского городишки с знакомыми лицами на каждом углу.       Икута курит, немного нервно перебирая свободными пальцами. Ему вообще-то нельзя, он перспективный молодой спортсмен, что возможно выбьется в национальную сборную. Но ему двадцать один, он в родном городишке вынужденно, всего полчаса назад отец с позором выгнал его из семьи, и как же ему плевать сейчас на свое здоровье. Тоума стоит здесь уже двадцать минут, растянувшихся на безразмерное всегда в его восприятии. Сигарета уже под номером н+1. Пачка пуста почти наполовину.       Ему никогда не нравился запах этой марки. Прогорклый, удушающий, мерзкий. Что отец находит в ней, не меняя свой выбор столько, сколько Икута его помнит? На языке горько, на душе немного легче. Наверное, поэтому.       «Табакокомуникация» — надежный способ наладить общение со старшим поколением. Чушь. Поможет ли она ему когда-нибудь снова склеить то, что уже было разбито и склеено много раз за эти годы? Помогала ли она хоть кому-нибудь? Она — бесполезная и невзрачная версия кинцуги — не золото между трещин, но дым, не прочная связь, но короткое перемирие.       Новая сигарета в руке сминается, Тоума выдыхает остатки дыма вместе с остатками сил. Теперь он пуст. Икута сел бы прямо на землю, но джинсы новые, а деньги достаются не так уж просто.       Этот закоулок — безвременной карман, выручай-комната. Не совершенно исключительный, но найти его получится только случайно, если он очень нужен. Тоума делает шаг из него, и его снова обволакивают звуки оживленной улицы, которая, в отличие от Токио, не переварит, стоит затесаться в толпе.       Он идет на вокзал, ждать больше нет сил. Нет сил больше корить себя за эту поездку, которую он отдалял от себя до последнего. За разговор и признание в предпочтении преимущественно мужчин. Икута откладывал его долгие годы и черт его дернул решиться на это, когда была возможность умолчать. Но нет, отстранённо думал Тоума, конечно же он должен был быть честен с семьей, как искренний единственный сын. Всё, на что он надеялся, было при лучшем исходе игнорированием. Ожидания принятия, понимания, поддержки не было. Но хотя бы осознание, что это то, какой он есть и каким останется, должно было появиться.       Его встретило безмолвие. Напряженная тишина повисла над столом. Лицо мамы было скорее ошеломленным, но в глазах было больше неопределенности. Она беззвучно шевелила губами, пытаясь собрать по кусочкам обрывки мыслей, но это никак не выходило. По отцу ничего внятного сказать было нельзя. Он не дрогнул ни мускулом, только некоторое время разглядывал свои руки, а затем вперил тяжелый долгий взгляд прямо на сына, глаза в глаза, что тот подавился всеми неловкими смягчающими ситуацию словами, которые могли бы выскользнуть.       — Уходи, — произнес после паузы отец. Его бесцветный голос никак не вязался с вздувшимися от злости венами и сжатыми кулаками, все ещё покоящимися на коленях. Никто не встал из-за стола.       — Отец, — Икута не знал, зачем позвал его. Он был растерян. Совсем не к этому он готовился. Открытая агрессия, оскорбления, ярость, обвинения, ультиматумы и шантаж — всё худшее, но краткосрочное, чем располагал его вспыльчивый отец, так и не появилось. Это было бы проще переварить, отец бы скоро сменил гнев на милость. Холодное презрение и немая ярость — ледяная вода в мороз.       — Убирайся, — снова повторил мужчина. Его голос совсем немного дрожал. — И не возвращайся.       Икута, не проронив ни звука, безропотно встал, отвесил неглубокий поклон и сорвался на бег, едва ступив в коридор. К горлу подпирал комок. Спешно обуваясь он услышал через тонкие стенки сёдзи.       — Дорогой, — запоздало очнулась его мать, взволнованно обратившись к мужу. — Наш сын не заслужил такого…       — А я заслужил?! — наконец взорвался глава семейства, хлопнув по столу. Звон разбитой чашки. Татами испорчено. От распиравшего его негодования он подскочил на больные ноги.— Мой сын… Мой дорогой сын. И он… Он… Господи, даже произносить вслух противно. Чтобы ноги его на пороге не было.       — Икута не виноват ни в чем. Не перегибай палку. Ты же знаешь, что ты не прав, — она пыталась говорить отчетливо и спокойно, но её голос то и дело надламывался.       — Он не виноват? Не виноват?! Конечно, это моя вина, — послышался звук второй разбитой чашки. Отец свой гневный громогласный голос не контролировал совсем. — И твоя. Где я ошибся в его воспитании? Где мы ошиблись? Ох, придушил бы его…       Входные сёдзи закрылись. Дальше Икута не смог заставить себя слушать. Он петлял между домами, заходил пару раз в комбини за сигаретами и снова петлял, тревожно думая о том, что за какой-то час с его долгожданного приезда его семья развалилась. Он развалился. Там где было золото теперь оказался дым и разрозненные осколки. И Тоума тому причина. Одно радовало, что сёстры пока не знают обо всём. Они старше, у них свои семьи и заботы, до них это дойдет не очень скоро. Хотя радостью это можно было назвать с натяжкой.       Теперь с билетом на скоростной в руках, Икута уверен, что не вернется сюда. Не в ближайшее время и скорее всего даже не годы. Чувства вины и злости на самого себя за то, что он испытывает её, лавиной растут прямо пропорционально друг другу. Но это не страшно.       Пачка сигарет остается в одной из урн на платформе. Он все ещё чувствует их горечь.       Икута оставляет всё позади. Принимает и отпускает.