Самоизоляция

«Этот сраный фикус наконец загнулся»

«Он не перенес постоянного выброса токсичной речи из твоего паршивого рта.»

«Тогда почему вся твоя домашняя оранжерея так мощно разрастается? Ты излучаешь токсичность в таких количествах, что Йокогаму время уже приравнять к Хиросиме в ее лучшие годы!»

      Осаму скептично закатил глаза, незаинтересованно пролистал всю переписку за последние полчаса и заблокировал телефон.       За это время он, помимо общения с оппонентом в оскорблениях друг друга и по совместительству давним товарищем, размышлял, что пресловутого и вместе с тем вкусного он может обнаружить и на скорую руку привести в съедобный вид. На ум пришла мысль, что где-то в забытой глубине сусеков могли оставаться спагетти. Помимо этого в холодильнике, как Дазай помнил, наверняка, ибо заглядывал в него импульсивно с самого своего пробуждения, оставался обветренный кусок сыра и заканчивающаяся упаковка кетчупа.       Шатен встает с дивана и подходит к заветному морозильному ящику, стоящему на кухне, совмещенной с небольшой гостиной в девять квадратных метров. На освещаемых слабой встроенной лампочкой полках одиноко покоилась банка сельди, хранившаяся здесь около месяца и открытая примерно неделю как, но все еще занимающая свое место. В скудности потенциального выбора Осаму также виднелась запечатанная банка оливок с лимоном, пара слегка мятых боками помидоров, ранее упоминавшийся сыр и кетчуп. Парень, думая с минуту, заходит в контакты и звонит абоненту, именуемым как «мудила патлатая». — Ты настолько истосковался по людской речи, что решил позвонить первому попавшемуся в телефонной книге, и по всем законам фанфиков там оказался единственный и неповторимый я? — после двух с половиной гудков отвечает низкий голос со знакомой, проявившейся из-за курения, хрипотцой. Весьма приятной и теплой. — Брейк, алкашня проклятая. По голосу слышу, что только и делаешь, что бухаешь днями. Твое кислое дыхание аж здесь чувствую. — По-твоему, чем еще заняться в самоизоляции? Можно еще, конечно, вздрочнуть, но нельзя же это делать круглыми сутками, как ты, мистер-недотрах. — Ха-ха, — скучающе отвечает Дазай, закрывая дверцу холодильника. — Я к тебе по делу, заглохни уже. — Я даже на твоих похоронах не заткнусь, — отвечает голос, прерываясь на, по всей слышимости, затяжку. — Чего хочу? — Пожрать, — честно дает ответ Дазай и смотрит на стол перед диваном. Стоило бы прибраться. Не для пафоса перед Чуей, но для, хотя бы, собственного эстетического удовольствия. — По пути купи чего-нибудь. — С чего ты взял, что к тебе поеду? — усмехается Накахара и по какой-то причине в дали от трубки шепчет «блядь». — С того, что тебе по-любому не с кем время проводить. У меня хоть есть, чем заняться. — Я не буду тебе готовить.       Осаму тяжело вздыхает. Разговор, пусть являясь неплохой разминкой для колких языков, затягивается для простой просьбы привезти что-нибудь поесть. — И что мне сделать чтобы вымолить у тебя еду?       В трубке виснет недолгое молчание. Осаму уверен — знает, что рокер на другом конце связи едко ухмыляется. Он прав. — Переименуй меня в контактах на «любимого». С сердечком! — Пошел нахер. Короче, бери, что считаешь нужным — за плитой все равно не мне стоять. Чек сохрани, бабки пополам поделим, — и сбрасывает трубку.       Чуя улыбается, скидывает давно истлевшую сигарету с балкона и уходит.       Осаму тем временем берет большой полиэтиленовый пакет — на ум сразу приходит мысль, что Чуя наверняка пошутил бы про Грету Тунберг, — и складывает в него практически все: жестяные банки из-под содовых, салфетки, коробки с засохшими и прилипшими к картонке кусками пиццы, фантики. Дазай снова берет телефон с тумбочки у телевизора и набирает сообщение.

«Возьми еще что-нибудь сладкое. Конфеты, шоколад, например. Без орехов!»

      Ответ приходит почти незамедлительно.

«То есть, меня тебе недостаточно?!»

«Ты похож на сухофрукты в моем почти опустевшем холодильнике»

Это те штуки, которые по нескольку лет хранятся в дверцах шкафов и достаются в случае исключительного кризиса?»

«Так, стоп…»

«Ах ты засранец»

      Осаму улыбается.

«Возьми еще свои вещи. Мои шмотки порвутся на твоей жирной заднице»

«У меня не жирный зад, а упругая накаченная попка!»

С введением режима самоизоляции Осаму с Чуей видеться совсем перестали, но контакт сохранить пытались. Переписка напрягала и раздражала своей простотой, хотелось швырнуть телефон в стену от нехватки живого общения и из-за однотипности новостной ленты, где в каждом третьем посте обязательно содержались слова «вирус», «распространение», «зараженные» и «геометрическая прогрессия». Осаму пришел к выводу, что лучше изолироваться с кем-то, чем одному наблюдать деградацию и так не кишащей красками разнообразия повседневности, набирающей с днями такую же скорость, как распространение инфекции.                            Звонок в дверь. Дазай, резко встав с кровати и поспешив в коридор, споткнулся о свою же ногу, запутавшуюся в одеяле, сползшим на пол, и упал наземь с громким и отчаянным «блядь», сорвавшимся с уст самовольно.       Стоило двери открыться, как взору Осаму предстал человек. В позе «нарисуй меня, как тех французских девушек», облокотившаяся о дверной косяк фигура выше шатена ждала реакции. Громкое дыхание было слышно из-за противогаза красного цвета, стягивающего его голову.       Осаму стоял без слова с удивлением в глазах. — Если мой вид тебя настолько шокировал, то, так уж и быть, я готов появляться перед тобой исключительно так, креветочка! — В правильном направлении думаешь, не снимай его, дабы людей своей опухшей рожей не пугать. — ответил Дазай спокойным тоном и по обыкновению уставшим взглядом, давая проход эксцентричному гостю. Накахара поднял с виду нелёгкий пакет продуктов, опущенный к своим ногам, и прошёл в коридор, снимая экстравагантный предмет одежды с лица и отдавая его другу. — Где ты его вообще достал? — Цунаёши дал погонять. Неси пакет, я пока разуюсь, — произнёс обладатель вызывающе-пламенных волос, вешая увесистую кожаную косуху с множеством заклёпок. — Ты опять в гриндах, выпендрёжник чёртов, — без должного оттенка возмущения говорил шатен, поднимая всё-таки в действительности тяжёлый пакет, который Чуя нёс без труда. — Не заебало тебя шнуровать двадцать дырок каждый раз? Мог бы уже на кеды перейти. — Это неотъемлемая часть моего образа! — рокер снял один ботинок с титановой вставкой, весящий полтора килограмма без преувеличений. — Они мне уже как родные. Расстаться с ними для меня равноценно потере копыт коню.       В пакете Осаму обнаружил курицу, специи, некоторые овощи. Две бутылки вина, бутылка виски, колы, четыре банки пива… — Если в твои планы входило пополнить состав своих карантинных собутыльников, спешу сообщить, что ты дохера хочешь.       Чуя, расправившийся со шнуровкой тяжёлых агрессивных ботинок, к этому времени явился на кухню, демонстрируя голубые носки с радугами. Дазай даже не был удивлён: именно эти носки рокер всегда надевал под гриндерсы, когда планировал свои похождения на какие-либо важные встречи. — Ну и о чем я буду с тобой, Осаму, говорить, если ты не видишь разницы между депрессивным экзистенциализмом карантинного запоя и феерией задорного беззаботного пьянства! — Ты мне фразочками из ВКонтакте зубы не заговаривай, — строго отрезал хозяин квартиры, грозя бутылкой красного Santo Stefano. — Алкоголизм берёт свое начало именно с таких, как ты выразился, феерий. И беззаботное пьянство вскоре растеряет всю свою задорность, возвращая тебя в прежние оковы экзистенциального кризиса, уже с бутылкой, как спутницей жизни.       Чуя стих. Он посмотрел в глаза — точно чашки неразбавленного молоком кофе, сдвинув густые брови, с характерным для него проявлением настоящего серьёзного и строгого характера, видимого далеко не всеми через такой прищур. — Не заставляй меня вспоминать особенно красочные моменты и засунь свой проницательный взгляд кристально чистых глаз в свою задницу, — закончил шатен, возвращаясь к сортировке принесённых Накахарой продуктов. — Ты прав, сменим тему, — рокер решил помочь другу разобрать пакет. — То есть, мои глаза тебе кажутся кристально чистыми? — О, боги…

***

      Темнота неминуемо захватывала всё больше территории, властно отбирая свой клочок времени суток и превращая улицы, закоулки и дороги в место временного обитания ночи. Она бесцеремонно разляжется под окном, отдохнёт, но в конечном счёте уступит охолоделое местечко утру. Но это позже.       На кухонном островке, помимо тарелок, пакетиков со специями и досок для нарезки в данном случае курицы и сладкого перца, лежал телефон с экраном, больше напоминавшем переплёты вен на руках своего обладателя из-за длиннющих и почти повсеместных трещин. — Как ты на нём что-то видишь? — спрашивает Осаму, отпивая вино прямо из горла, хотя ему по большей части всё равно.       Чуя в это время, стоящий у плиты, разворачивается и берет бутылку из рук шатена, претендуя на свои пару глотков. — С трудом, — безучастно отвечает он, открывая соцсеть и заходя в аудио на многострадальном предмете техники. Включается музыка, телефон отправляется лежать на прежнее место. — Скорпы? — Они самые.       Овощи на сковороде шипят в томатной заправке, а Осаму наблюдает за Чуей, стоящем к нему спиной.        Они знакомы со своих пятнадцати, кажется. Первая встреча запомнилась надолго обоим, а у Дазая даже есть напоминание, выгравированное на кости в прямом смысле слова. Чёртова трещина после перелома лучевой кости так и не исчезла окончательно.       Увидел бы пятнадцатилетний Чуя себя самого сейчас… Отпустил хвост, набил рукав. Наверняка гордился бы собой-будущим. Да что уж там, даже Осаму может подолгу рассматривать воюющих драконов на его теле: один, сидя на лопатке, своим телом захватывая плечо, переползает на другого, тянущегося от запястья к изгибу локтя. На перекатывающихся мышцах смотрится не просто красиво — обворожительно.       Шатен, поймав себя на мысли, начинает её анализировать, не сводя взгляда глубокого карего цвета с широкой рельефной спины, обтянутой чёрной майкой с эмблемой любимой группы, под песню которой рокер начал подпевать. — I follow the Moskva…       Осаму закрывает глаза. И почему Накахара выбрал гитару, когда мог стать хорошим вокалистом. — Кажется, я понял, что за главный элемент будет на обложке вашего альбома, — прерывает паузу в диалоге шатен, снова отпивая алкоголь, сладостью отдающий и обжигающий полость рта. — Сраный… Красный противогаз.       Чуя смеётся, нарезая варёное мясо. — Наконец, ты блеснул своей бесценной дедукцией. — Иди к чёрту. Вы придумали его дизайн дня три-четыре назад. Не поверю, что кто-то из вас, остолопов, додумался до этого перед обострением ситуации с короной. — Почему сразу к чёрту? Правду ведь глаголешь, — рыжеволосый сложил всю курицу в тарелку, куда впоследствии отправятся тушёные овощи. — Займись делом, а… Нарежь помидоров с брынзой и базиликом. — Вот мог бы из тебя великий кулинар выйти… А ты хуйню какую-то творишь в гараже с друганами.       Чуя лишь улыбнётся и толкнёт его локтем.

***

— Вот она тупая?! Хоть отпечатки бы стерла, ей-богу! — Будь добр, угомонись. — Да как тут, блядь, угомонишься! — перешел на шепот рыжеволосый парень, — Мало того, что мы выбрали тупейший фильм с тупейшим сюжетом и тупицами-героями, так еще и умудрились решиться его посмотреть! — пламенная речь прерывалась Чуей, чтобы закинуть в рот кусок помидора с брынзой и базиликом, которые так «заботливо» соизволил приготовить Дазай. — Мы сами тупицы, Осаму! Матерь Божья, нужно прервать эту стремительно набирающую скорость деградацию.        Осаму закатил глаза и тоже съел кусок помидора, уже с оливкой. — Извращенец, — кратко откомментировал Накахара вкусовые предпочтения друга. — Извращенец здесь только ты, решивший смотреть фильм про девушку с зубами в вагине, — легко парировал кареглазый юноша, протянув руку к своему стакану виски с колой. Чуя молча передал ему напиток.       Комната, освещаемая только экраном ноутбука, стала подобием кинотеатра для юношей, то и дело пьяно смеющихся над событиями фильма. Осаму расположился под зимним одеялом, в то время как его друг сидел на полу, спиной облокачиваясь о кровать, на которой лежал Дазай. Чуя лениво потягивал банку пива, делая вид, что не видит внимательных взглядов со стороны шатена. Он обещал ему не напиваться в его присутствии, а потому весь купленный виски достался самому владельцу квартиры. — Да ну блядский твой рот, — грязно выругался рокер, когда на экране внезапно пошла реклама. — Нет, не интересует, тупой ты кусок… — Да сколько можно?! Ты заебал материться! — А сам-то!       С пола полетела подушка в лицо Осаму, тот пустил в ход остальные, лежащие на кровати. Кареглазый парень физически не мог противостоять такой груде мышц, как Чуя, а потому, когда все мягкое «оружие», бьющее, между прочим, весьма больно, оказалось раскинуто по комнате, а уступать битву никто не собирался, Дазай подобрал момент и проскользнул под мощной рукой на корточки на пол, но, не удержав равновесие и упав на пол грудью, оказался прижатым к нему ногой оппонента в радостных носках. — Отныне и на век провозглашаю свое царствование на кровью запачканных в бою территориях, — вещал Чуя с рукой на груди и ногой на спине шатена. — И первый закон в моей будущей конституции будет гласить, что мат на подвластных мне землях разрешён во всех своих возможных вариациях! — Ребёнок, — скептично фыркнул прижатый к полу юноша, на что был похлопан по спине пальцами ног. — Фу, убери уже её! — Так уж и быть, сжалюсь над добрым молодцем, охваченным проклятьем старухи-гордыни.       Дазай сел на место Чуи в позу лотоса, стащив с кровати одеяло и завернувшись в него. — Хоть когда-нибудь ты бываешь серьёзным? — прошептал шатен, смотря в экран ноутбука, но совершенно не наблюдая за фильмом и не вслушиваясь в болезненные крики героев.       Чуя сел совсем рядом с ним, локоть ставя на кровать и рукой поддерживая голову. Волосы из его пучка растрепались и выглядели, как пожар. Пальцами он тёр глаза, а затем широко зевнул, закрывая рот рукой. — Бываю, — устало ответил рыжеволосый. — Когда? — Редко. — Ну охуеть теперь, — заключил Осаму.       Фильм кончился, однако его больше никак не комментировали. Молчание натянуло тонкую проволоку недоговоренности, как будто глухо закрывавшей свободный ход мысли.       Осаму думал, что маска извечного шута была идеальным амплуа для Чуи — образу этого человека просто родными приходились сарказм и ирония, генерируемые им уже без толики труда. Люди тянулись к нему именно из-за его постоянно шутливой манеры общения, создающей атмосферу необычайно легкую и непринужденную. Но любое амплуа имеет своё продолжение в том, что обладатель какого-либо набора реакций и демонстрируемых чувств способен сгубить себя под множественными щитами из юмора и дурачества. Смрад гниющей души чаще всего воспринимается окружающими людьми, как подлинный, приятный запах человека, если эта вонь проходит через некоторые фильтры.       Дазай знал, Чуя — человек сильный, самый сильный из всех, кого он знал или когда-либо видел. Многие переломные моменты в жизни происходили в присутствие их друг с другом, а потому любые их перепалки — бесполезная и бесцельная забава на пару минут, потому что эти двое знают: чтобы по-настоящему задеть друг друга обыкновенных оскорблений слишком мало.       Осаму искренне жаль друга. Все внутренние смуты, печали, штормы и туманы будто транслировались прямиком в голову кареглазого юноши. Он все понимал, чувствовал.       Рокер обрывает всё напряжение немым жестом — кладет голову на колено Осаму. Тот, в свою очередь, снимает резинку с пламени его густых волос, оставляя её на своём запястье, и пальцами массирует кожу головы. Волосяные луковицы даже побаливали от длительного хождения с высоким пучком. Чуя закрывает глаза и шумно выдыхает. Они полусидят-полулежат так пять минут.       Осаму, потягивая свой виски, чувствует мутность головы, но речь его остаётся членораздельной. Он решается возобновить диалог. — Это всё из-за М? — он не называет всего слова. Одна лишь буква уже отголосками делает новые порезы поверх старых шрамов в душе Накахары.       Рокер молчит, пальцами хрустит и хмурит брови. Обладатель карих глаз пальцы не убирает, а если пытается — слышит мычание. Улыбается. — Я держал её, — наконец, произносит Чуя, открыв глаза и выставив перед собой ладони. — Вот этими руками… — Ты не виноват. — Знаю… Я знаю. Но сама мысль о том, что из моих ладоней, в буквальном смысле, выскользнула чья-то жизнь.       Дазай ставит стакан на стол и берёт руку притворного шута. Чуя руки его в ответ сжимает и снова молчит. Как нелегко может даться обычному человеку терпение, вынести горькое молчание того, кто практически никогда не замолкает. Осаму, однако, послушно и смиренно ждал, пока из невероятно красивой раковины высунется полуживой рачок, которого сотню раз пытались поймать хищные птицы обстоятельств. И вот он: смущённо показывается в маленьких слезинках, торопливо ползущих по острому носу. Дазай искренне умиляется этому, жалеет, но уважает. И на душе разливается некоторое облегчение от того, что со слезами его друг ослабляет хватку, ненадолго отпускает образ всесильного придворного актёра.                            Полчаса проходят в абсолютной тишине, нарушаемой редкими шмыгами рыжеволосого. Осаму пальцы свои давно уж из пламенной копны убрал, а сейчас пряди накахаровские осторожно перебирает и заправляет за ухо, острое такое, почти эльфийское. Немного улыбается, когда Чуя хмурит брови, потому что кожа за его ушами особенно чувствительна к холодным дазаевским пальцам. Экран ноутбука давно погас, оставляя молодых людей в полном мраке. Осаму перестаёт облокачиваться о кровать и слегка хлопает Накахару по плечу, побуждая того встать. — Давай я постелю бельё на диван. — Стой, — шатен останавливается и смотрит вниз, на непривычно лишенное обыденной оживленности лицо. — Можно я здесь лягу? На полу.       Дазай опешил, и озадаченное выражение его лица в темноте приобретало какой-то злой вид. Чуя смотрел будто бы пустым взглядом, но это было не совсем так. Он не был печальным, сердитым или крайне серьёзным, хотя на последнее проходило больше. Глаза его больше напоминали топазы, так подозрительно ярко сверкающие в свете луны, проникшего через стекло балкона, и светившиеся неестественно ясными бликами. — Хорошо, я тебя понял, — говорит Накахара после минутного молчания, намереваясь встать, но Осаму, неведомо зачем, кладет ему руки на плечи, вынуждая опустить рыжую голову обратно на колено. — Нет, я не против, — тихо отвечает Дазай, не находя ответа своим непродуманным действиям. — Просто… Удивлён. — Чему? — Тому, что… Тебе может быть одиноко?       Рокер перевёл взгляд куда-то в сторону. — Всем может быть одиноко, Осаму, — говорит он, и голос его кажется слишком хриплым. Таким, что даже Дазаю захотелось прокашляться. — Я же не прошу тебя, словно девчонка, трындеть со мной о всякой ерунде всю ночь. Это даже меня напрягает. Одного твоего присутствия достаточно, чтобы ощущать себя комфортно.       Тишина снова поглотила всё пространство, заставляя обоих погружаться в свои мысли. О боли, о дружбе, о границах дружбы и о ценности таких ночей. Эту злосчастную тишину прерывает звук бьющегося стекла, стирающейся резины колёс и скрежета металла на улице, за которыми следует автомобильная сигнализация. Авария.       Двое переглядываются и снова молчат. Недосказанности рождали в груди неудобство и ощущение дискомфорта, как будто они что-то упускают. Наконец, перестав противиться желанию, Чуя поднимает руку и касается ладонью щеки склонившегося над ним бледнолицего Дазая. Тот, будто ведомый чем-то более сильным, чему он не в состоянии противостоять, склоняется ниже и касается тонких губ своими. За окном слышатся грязные ругательства, визг кошек, а в комнате Осаму не раздавалось ни единого громкого звука, только тихий шорох зарывающихся во вьющиеся каштановые волосы пальцев.       Шатен чувствовал горьковатый никотиновый вкус, нисколько не вызывающий отвращения. — Это можно считать ошибкой? — шепчет он в накахаровские губы. — Не думаю. — И давно это должно было случиться?       Рокер пожимает плечами в знак того, что это не так уж и важно. Ноги затекли, на что Дазай пытался не обращать внимания. Он отстранился и снова посмотрел на Чую, нисколько не изменившегося в лице; только его проницательный взгляд смягчился и подобрел. С этим человеком ему придётся провести в одной квартире немало времени, так как сроки карантина с каждой неделей продлевали. Но так ли это плохо? — Может, тогда на твою кровать? — Обойдёшься.                            Когда не отличающаяся мягкостью и большой комфортабельностью постель на полу около кровати была расстелена, свет в комнате снова погас, и Осаму прошёл к своей постели. — Будешь храпеть — сразу с балкона в мусорный контейнер отправлю. — Чуя в ответ лишь улыбается.       Молчание сковало рты обоих парней, и трезвое осознание произошедшего пришло в голову, как снег в мае — неприятно и неожиданно. Осаму, отвернувшись к стене, не спал и знал, что лежащий на спине Накахара тоже предпочёл сну гляделки с потолком. Дазай поворачивается и голову кладёт на вытянутую и свисающую с кровати руку. Глаза в темноте видят крайне плохо. Может, тем лучше, потому что будет не так стыдно. Легче говорить что-то сокровенное, когда на тебя не смотрят, или ты не видишь глядящих на тебя людей. — Чуя… — М? — Я…ну… — Тебе жаль?       Шатен хмурится. Ненавидит, когда его перебивают. Ноги под одеялом он имел привычку постоянно перебирать перед сном, но в сложившейся ситуации его беспокойные ступни как будто показывали застенчивость кареглазого юноши. Чуя, знавший, что Осаму не может и не хочет избавляться от синдрома беспокойных ног, нередко отпускал шутки на этот счёт. — Стесняешься, как баба. — Да пошёл ты, — с некоторой обидой отвечает Осаму, а после паузы добавляет, — Нет, не жаль.       Чуя в задумчивости пальцами скребёт по щеке. Молчит. Как же Дазая бесит, когда Накахара молчит! Молчит просто так, а не потому, что говорить не может. Кареглазый юноша считал это актом игнорирования собеседника; каждая секунда навязчивой тишины давала более болючий укол эго, которое возникало, будто навязчивое уведомление телефонной игры в самые ответственные моменты.       Но, вопреки себе и этому чертовому эго, он снова делает пробный шаг. — Чуя, я хотел сказать… — Молчи, — снова перебивает его рыжеволосый, на что Дазай уже готов вспыхнуть от гнева и разразиться тирадой, что спать придурка отправит на захламлённый балкон или, того лучше — в мусоропровод. Теперь Дазай действительно чувствовал себя маленькой глупой девчонкой, которую ни во что не ставят, и, если она надоест, её можно с лёгкостью заткнуть и отправить играть в одиночку. — Эти слова ещё не зрелые. Им рано вырываться наружу.       И Осаму впал в ступор. Ну конечно. Этот принципиальный идиот слишком занудный и дотошный, чтобы принять признание в любви после одного лишь робкого, смазанного и нелепого поцелуя. Дазай вспомнил, что для Накахары важна проверка любых людей временем, от того стало несколько грустно, что такого человека, как Осаму, он тоже ставит на счётчик, мол, разлюбит-не разлюбит. Но его можно было понять. Даже на всю свою чрезмерно выраженную привычку бросаться в любой кипиш с головой, слова «я люблю тебя» значат слишком многое, чтобы разбрасываться ими по ветру. Для Чуи это было интимным, личным и очень много значимым. И Осаму это принял. Так легко смирился с установками рыжеволосого, что задумался: а принимал ли он такое в ком-либо другом?       Любая неприступность и чрезмерная робость людей его раздражала, ощущалась песчинками на зубах или прилипшей пылью на плотной коже. Осаму мгновенно терял интерес к таким личностям, думая, что свое время тратить на недотрог он не собирается. Но ответ Чуи он готов покорно ждать, держа его руку и даже не думая о потраченном времени. Давно ли он сам осознал в себе факт, что любит мужчину? И то, что этот мужчина, вероятно, имеет относительно него не совсем дружеские мысли? Это не так важно, думал он. Чувство подкралось к нему со спины и когда-то выбило землю из-под ног, вытеснило его из седла, в которое Дазай не мог вернуться до тех пор, пока, опять же, не принял это. Порой то, что мы отказываемся принять, досаждает нам нескончаемо долго. Невозможно запирать что-то в себе на десять сотен замков, чтобы потом, подчищая грязь изнутри, обнаружить сгнившие частички души, сгубленной отвергнутым, совершенно естественным чувством.       Внезапно тёплая шершавая ладонь коснулась его затекшей, от длительного лежания головы на ней, руки. Пальцы не крепко сплелись, и в глубокие карие глаза, во мраке ставшие вовсе чёрными, устало из-под век глядел ни то друг, ни то кто-то более важный. — Это пока максимум, — скажет он и окончательно провалится в крепкий сон. Дазай будет ждать его пробуждения и ответа, который, как он заведомо знал — чувствовал, будет взаимным.       Самоизоляция обещает быть не такой уж и плохой.