Раны и цепи

Фёдор считает себя ангелом, пришедшим из самых недр ада. Называемый другими демоном, но относящий себя к существам, в корне противоположным. Настоящие демоны разгуливают улицами городов, сидят в правительстве и на вершине пищевой цепочки, устраивают кровопролитные войны, беснуясь и радуясь, упиваясь страданиями людей и себе подобных! Эта мысль Фёдора неимоверно вдохновляет, вызывает внутри чувство небывалого презрения, но в тоже время — небывалого восторга. Боль расползается по телу, действуя на мозг, словно нейротоксин — наркотик, заполняющий собой все мысли. Желанная… Она помогает не забыть, откуда он пришёл. Цепи звенят во тьме комнаты, измазанные кровью. — И захлебнётся мир, окутанный грехом… — шепчет почти что в бреду, закрыв глаза, встречаясь ими со ставшею родной тьмой ада. — Как бы стереть всё подчистую, да только вот обрезаны до кожи собственные крылья. Разбросаны по полу мокрые перья. Силы покидают бренное тело… Фёдор поднимает голову к потолку, всё ещё глаз не открывая. Отодвигается на стуле, слыша как громче гремят оковы от этого движения. Боль змеёй оборачивается вокруг запястий, что изнывают от кровоточащих ран. Руки Достоевский складывает у груди в молитвенном жесте.— Помоги мне, Господь… Сильными становятся только страдания познавшие.  — Он резко распахивает глаза, встречаясь взглядом с угрюмым потолком. Цепи растворяются вместе с тьмой, также как и боль, что уходит, оставляя за собой только чувство пустоты и печали. — Верно, — брюнет выдыхает, замирая на несколько секунд. Позже переводит взгляд на тощие руки и запястья, по которым расползаются бледные узоры шрамов. Очередная фантомная боль бьёт током, заставляя вздрогнуть всем телом, а может Фёдор просто замёрз. Он слабо различает настоящее и выдуманное: стирает иногда капающую со стола кровь краем рукава или цепляет случайно носком ботинка звенья цепи, оборачиваясь на звук. Иногда Фёдор путает настоящие ранения с фантазией, и тогда уже стоит только надеяться, что верный слуга Гончаров, ходящий всё время по пятам, заметит это раньше, чем господин попросту истечёт кровью. — Сильными становятся только страдания познавшие… — повторяет фразу, раскачиваясь со стороны в сторону, точно совсем уж помешанный. Эта мысль приятно греет душу, поэтому Достоевский улыбается, растягивая губы в психопатическом оскале (на более безобидное оказываясь неспособным). В этом месте всё уже в конец осточертело. Бесконечный холод мешает здраво мыслить, и Фёдор никогда не признается, что мечтает вновь почувствовать на себе обжигающее внутренности тепло преисподней. — Почему же мне так плохо?.. — шепчет еле слышно, заходясь крупной дрожью. Достоевский кутается в пальто всё сильнее, каждый раз шипя при прикосновении израненных пальцев к грубой ткани. И ветер здесь какой-то уж слишком морозный. Открывал ли Гончаров окно? — Очень плохо… Плохо и холодно. И больно… Цепи подрагивают в такт дуновения ветра. Ангелам, ниспосланным на землю, никогда не суждено обрести здесь покой. Фёдор думает о том, чего хотел бы больше: стереть весь грех или самому без следа исчезнуть, оставив после себя лишь мрачные воспоминания. Но ведь и смысл существования тогда будет неоправдан. И Бог не позволит уйти ему слишком рано, как бы сам Фёдор этого не желал. …ибо Им создано всё, что на небесах и что на земле, видимое и невидимое: престолы ли, господства ли, начальства ли, власти ли… — Всё Им и для Него создано, — глаза становятся влажными, тело всё так же дрожит. Кажется… — Дос-кун, очнись, — кто-то заботливо обнимает со спины, одаривая тело таким давно желанным теплом. Брюнет оборачивается, тут же неосознанно утыкаясь носом в чужое плечо, тянет ткань плаща, заставляя опустится ниже. Всё исчезает так стремительно быстро, как песок сквозь решето, и Фёдор запоздало понимает, что боль опять ушла, оставив за собой только воспоминания. Но думать об этом больше не хочется. Гоголь прижимает к себе своего ангела, как самое прекрасное и хрупкое в мире создание. Целует в висок, подмечая тут же, что у Фёдора жар — да тот буквально полыхает в его руках! Николай цокает языком, глядя в неестественно бледное лицо напротив, на котором уже виднеются блестящие дорожки слёз, трогает лоб, неутешительно вздыхая. Приняв самое верное решение, блондин одним лёгким движением подхватывает того на руки, направляясь к выходу. Всё ещё очень плохо. Но это уже не так важно. На грани сознания Фёдору кажется, будто одна из цепей оборвалась.