Эх, Марфуша, нам ли быть в печали!

—… с какой стороны мы пришли? Я потерял ориентацию. — Единственный вход: рождение, единственный выход — смерть. Какие тебе еще ориентиры?

      Держи себя в руках, держи в руках, руках.       Мысли в голове кружились в бешенном ритме вальса, спотыкаясь и периодически сбиваясь в ламбаду. Я была младенцем, и пока на полочку из общего архива соображений удалось уложить только это. Уложить, притоптать и заставить притихнуть, чтобы не вызывать острых панических ощущений.       — Isimler doğaları ifade eder… Я выдохнула, различив перед собой мутные черты приближённого лица. Сложно сказать, кому оно принадлежало, но глубокий голос явно был мужским и обладал отеческой теплотой.       Вытянула вверх ладонь и неожиданно подтвердила свои догадки, наткнувшись на колючую заросль густых волос. Она неприятно царапнула кожу, заставляя притянуть руку обратно.       Я отчаянно нахмурилась. Даже такую деталь, как бороду, различить было невозможно.       Речевой аппарат отказывался работать, слова совершенно не складывались, а из рта вырывалось глупое кряхтение. Единственным плюсом была возможность спрятать за этими звуками всю силу русского недовольства, но сил не было даже на это.       Сыто зевнула и потянулась на руках предполагаемого родителя. Голодные позывы желудка прекратились относительно недавно, когда меня тщательно отмыли и благоразумно решили накормить. Я испытала замешательство, столкнувшись лицом к лицу с проблемой под названием «грудное кормление», но выхода очевидно не было. Смириться пришлось быстро, а так же проявить исключительную деликатность, чтобы не доставить дискомфорта женщине, что не даст мне умереть с голоду в ближайшие месяцы жизни.       К списку общих проблем так же прибавилось и то, что люди вокруг происходили из другого национального общества и каждое новое слово для меня звучало сумбурнее предыдущего. Воспользовавшись туманными подсказками подсознания, я так и не смогла понять, азербайджанский это, турецкий или же армянский.       Нужно было что-то решать, на что-то решаться.       Я сосредоточенно поджала губы.       Отложив тщательное обдумывание своего положение, опустилась обратно на землю из тумана непродолжительных раздумий и прислушалась. Ко всему, что можно было услышать. К звукам, к ощущениям, к природе.       Воздух пах чистотой и свежестью, мягкая одежда была приятной и совершенно не натирала нежную кожу. Люди переговаривались, искрясь доброжелательными интонациями, насколько их вообще можно различать в сложившейся обстановке. Положение у меня было… отличным. Вроде бы.       — İsminiz Elmas…       Голос над головой снова приблизился к самому уху. Волоски бороды невесомо щекотнули щеку. Я невольно улыбнулась и тут же поспешила исправить это, натянув нейтральное выражение лица. Мужчина трижды, словно мантру, повторил что-то завораживающее. Тело отозвалось мурашками. Я прикрыла глаза и мысленно повторила то, что услышала. Повторила еще раз, разобрав на слоги. В третий раз пришло ощущение неправильности и искаженности. Хотелось, чтобы мужчина произнес это вновь, но он продолжал говорить что-то новое.       А потом закончил колючим поцелуем в лоб и передал в другие руки под мое злобное недовольное кряхтение.       Самое ужасное в жизни ребенка — путешествие из рук в руки. Мне не с чем сравнивать свой опыт, но я могу провести параллель с мешком картошки, который нужно подхватить аки новобрачную и тащить от Самары и до Ижевска без особого на то желания.       Возможно, это утрирование. Но очевидно же, что я раздражена таким положением вещей. Внутри все еще живет самодостаточная женщина, которой недостает личного пространства.       На заметку: бить всех нарушителей зоны комфорта. Потом.

***

Дворец Топкапы. Покои Айше хатун..       — Ты принесла радость в этот дворец. — Повелитель подался вперед, кладя широкую ладонь на затылок женщины. Губы оставили легкий поцелуй на макушке.       Айше хатун улыбнулась в ответ, почтительно склонив голову к плечу. Боль в теле утихала, оставляя после себя неприятную ломоту. Вставать с кровати не было никаких сил. Неожиданно скорый визит султана сбил с толку. Хотелось выразить свое безмерное счастье, что ребенок родился раньше отъезда султана, но мужчина уже обратил свое внимание на дочь.       — Девочка родилась здоровой, Повелитель. — Лекарь стояла в углу, бережно прижимая к груди младенца. — Сроки не были ранними, однако, мы ждали что у нас будет еще хотя бы неделя. Все произошло очень неожиданно, но, по воле Аллаха, благоприятно закончилось.       Повелитель кивнул и привстал с кровати. Размеренными шагами он приблизился к дочери и оттянул край чепца, скрывающего глаза новорожденной султанши. Она сосредоточенно глядела перед собой, но, кажется, совсем не обратила внимание на отца. Султан протянул вперед руки и бережно принял ребенка, кивком дал понять, что лекарь может идти. Мелек хатун поклонилась и скрылась за широкими дверьми спальни. Айше хатун с животрепещущим предвкушением следила за тем, как мужчина сосредоточенно глядел на новорожденную дочь.       — У нее Ваши глаза, повелитель. — Она привстала, поменяв положение на полу-сидячее и с неслышным вздохом оперлась спиной об изголовье кровати. — Я безмерно счастлива видеть Вас здесь, Аллах благословил Ваш путь и вы вернулись раньше намеченных сроков. Это чудесно, боюсь, мне сложно передать словами всю свою радость, но вы держите на руках нашу дочь и пусть она станет Вашим благословением.       — Вскоре мне вновь придется покинуть дворец. — Селим невесомо улыбнулся, заглядывая в темно-синие глаза дочери, и склонил голову, поймав на себе её любопытный исследовательский взгляд. Он замер, погруженный в свои мысли, а после уверенно сказал, — Говорят, имя человека отражает его природу.       — Потому люди в большинстве своем очень ответственны при выборе имени ребенку. — Хатун понимающе кивнула, не выказывая резкого прилива горести. — Это вовсе не определяет его судьбу, но в будущем способно подчеркнуть те конкретные черты его личности, которые будут особо выразительны.       Девочка нахмурилась и неспешно вытянула вверх маленькую ладонь. Рука тут же уткнулась в бороду и в следующее же мгновение оказалась опущена вниз. Повелитель улыбнулся такой реакции и ласково провел шершавым пальцем по нежной детской щеке.       — В эту ночь на землю спустился бриллиант. — На мгновение захотелось отключиться, раствориться в нахлынувшем ощущении заботы. Элмас одернула себя сквозь пелену сна. — Самый крепкий из всех, кто усомнится в его способности поддаться самым изощренным отделкам? Алмаз, прекраснейших из камней, при правильной огранке будет сверкать ярчайшим огнем*. Ничто не сломит его. Твое имя Элмас.

***

      Однообразное течение дней, словно мука, посягало меня принести хоть какие-то краски в новую жизнь. Я бухтела, пиналась, разрабатывала речевой аппарат и лепила затрещины всем, кто пеленал меня словно мумию, излишне крепко затягивая пеленки. Судя по тому, что на третью неделю жизни меня еще не отнесли в церковь омывать святой водой и проводить обряд экзорцизма, никто не заподозрил своего ребенка на демоническую одержимость. Что было несомненным плюсом и еще больше развязывало мне руки.       Когда через пару недель глаза приноровились отличать дверь от человека, а лица для получаемых затрещин стали лучше различимы, я принялась радостно осматривать мир. Однако, спасительная зрячесть, которая должна была радовать, скорее взволновала внутри все то, что я так старательно подпинывала лежать. Необычные одежды, странные дизайны комнат, под тип дорого-богато-но-не-барокко. Вид с балкона, в конце концов, на который меня так часто выносила мать. На полку общего архива соображений я засунула и то, что совершенно точно оказалась в другом-       Как бы это слово подобрать, чтобы спокойно продолжить и цензуру не нарушить.       — Benim küçük metresim. — Меня игриво потрепали за щеку и просюсюкали что-то сладкое.       Я напряглась, не настроенная на общение и раздраженно закатила глаза. Но тут же поймала на себе бдительный взгляд девушки и, надув щеки, издала громкий булькающий звук. По щеке потекла слюна.       Омерзительно…       Меня не покидало здоровенное дежавю, и я даже начала подозревать, что в пока еще не составленный список болезней стремительно подкрадывается приступ эпилепсии*. Надо же с чего-то начинать, Не понос, так золотуха, не золотуха — значит пена изо рта и болезненные судороги. — Перестань трепать мои щеки! — Sultana her gün daha fazla *. — Девушка счастливо улыбнулась и глянула в сторону сидящей на софе матери. — Aklında ne olduğunu merak ediyorum. Та в ответ несведуще взмахнула рукой: — Hatice'i Kim Bilebilir?       Я прикрыла глаза. Волна раздражения подкатила к горлу. Звуки слишком резко врезались в уши и тревожили все имеющиеся извилины.       Время. Другое время. Это было другое время, принявшее меня для неопределенных целей, свершений или типичной прокрастинации.       Как и все имеющиеся догадки, я притоптала эту в общее месиво дерьма непонятных вещей и провела остаток дня в тишине своих мыслей. Даже пинаться перехотелось. Это был траур по вечерним телевизионным передачам и хорошей банке шоколадного мороженного, мечты о котором я готова была лелеять целый год.       Вскоре меня навестил отец. Статный мужчина, в присутствии которого все неизменно кланялись. Это уже даже не удивляло, а осознавалось как очередная плюшка от вселенной с начинкой из дегтя. Я не видела его достаточно давно и удивилась, услышав мужской голос. Выходить с ним на прямой контакт этим вечером не хотелось и я поспешила притвориться спящей. Не станет же в самом деле он будить невинного ребенка.       Что оказалось большой ошибкой, потому что он бережно поднял меня на руки и я ощутила на себе животрепещущий взгляд. Этот человек оставался большой скрытной личностью для моего понимания. И меня пугало то, что я еще не скоро смогу разгадать окружающие меня загадки.       — Elmas.       Я нетерпеливо взмахнула ресницами, распахивая глаза, как делала всякий раз, слыша это имя. Так меня теперь звали и это было очень… волнительно. Необъяснимо волнительно. На это отзывалась не я, а то, что было внутри. Отголоски младенца, которые никак не возможно было изгнать.       До пола было далеко, и, что самое главное, больно. Я сжалась. К подобному сложно привыкнуть. Вопреки всему, встретилась я не с взглядом отца, а с взглядом юноши, чье лицо еще не было омрачено пугающей мудростью и зарослями колючей бороды. Второе так меня обрадовало, что я невольно улыбнулась. Второй мужчина в моей новой жизни, и его можно безопасно полапать!       Что я и сделала, воспользовавшись тем, что была облачена в удобную тёплую рубашечку.       Меня одарили ответной улыбкой. Я упала в прилив неконтролируемой нежности и, чтобы показать свое расположение, несильно схватила юношу за нос.       Какой интересный фрукт, однако.       Фрукт прогундосил знакомое «çörek». Это слово я слышала неоднократно, от матери за завтраком, например, или когда дамочка в широких юбках особо активно мяла мне щеки. Злоупотреблять словом «служанка» не хотелось. Разношерстность ситуаций в какой-то момент позволила сделать выводы, что кто-то обзывает меня едой. Чем-то из еды. Позднее узнала, что это и вовсе означает «булка».       «Булочка!» — кричало оскорбленное сознание, пытаясь хоть как-то сгладить углы. — «Как негуманно, тьфу».       Немного подумав, залепила фрукту профилактическую пощечину. Кха! Не отец, можно! Некто за спиной фрукта довольно хмыкнул. Прищурилась и внимательно вгляделась, руками обхватывая мужскую шею и прильнув ближе, чтобы лучше рассмотреть. У самого входа в спальню восседал еще один мужчина.       Восседал — слово громкое, а если и подходящее, то восседал вынужденно. Мгновения хватило, чтобы убедиться: штука, на которой он прикатил — подобие инвалидного кресла. Слуга позади, выступающий в роли поводыря, катил эту конструкции в виду отсутствия в ней самоходности.       Фрукт, дезориентированный резкими сменами настроения, поспешил отлепить меня от своей шеи. Было то оперативное решение предостеречься от дальнейших избиваний, или все же намерение продемонстрировать меня очередному незнакомцу, однако же, меня — что вызывает уважение, достаточно аккуратно! — пронесли к другому концу комнаты. С нескрываемым чувством враждебности, почти прослезившись от того, насколько трогательно не ощущать себя мешком картошки, я, в попытке отыскать золотую середину между накатывающими волнами чувств, опустила взгляд вниз, на гостя.       Сломанное табло. Скооперировавшись, вдохнула поглубже и посмотрела с еще большим сосредоточением. Вот, кажется, уже лучше. Гость-фрукт что-то воодушевленно объяснял. Что очевидно, не мне и даже не слуге, однако гость-у-меня-нет-эмоций никак не реагировал, лишь прожигая во мне дыру. Детей он, кажется, совсем не любил.       Ну и славно! Ты мне тоже не очень нравишься.       Всеми мимическими силами дав понять, что и ему бы дала затрещину, я активно задрыгала ногами. Отнеси меня обратно, дружок! Или клянусь, тебе не миновать беды! Не так давно у меня был обед. Какой бы мерзкой не была эта угроза-       И снова часы потянулись за часами. Ужин, купание, непродолжительный сон. Ночные газы в животе. Десна отвратительно чешутся. Круг ада, круг за кругом, круг за кругом. В какой-то момент, заметив за собой, что различаю отдельные фразы в человеческих разговорах, я решила для себя включить всю свою внимательность и добиться большего понимания языка как можно быстрее. Время уже тогда слилось в одну безобразную вакханалию. Вот и первый зуб не так давно вылез. Не рано ли?       Не поздно?       Сколько уже прошло?       Промаргиваюсь. Это перестало быть бермудским треугольником, в который хаотично проваливаешься, чтобы выспаться, и лишь изредка осознаешь себя личностью. Однако, сложности с ощущением времени были неизменно отягощающими. Фрукт оказался старшим братом. Со вторым гостем я больше не встречалась.       А может, и встретилась бы! Почаще выглядывай я из комнаты.       Однажды, однажды это станет зависеть от меня…       Свет ударил по глазам. Я проснулась резко, с заочным ощущением тревоги, глубже вдыхая амбре совсем уже близкой опасности. Что-то витало в воздухе, отдаленно напоминая смешанный запах трав и древесины. Типично мужской запах, он так давно не ощущался мной.       Да простит меня Сулейман.       Ну что там, покажите мне уже!       Зыркнув сквозь пальцы, которыми так тщетно пыталась спастись от режущего света, вздрогнула почти сразу. Поднимать меня оказалось вовсе не нужно — страшная опасность склонилась совсем близко, внимательно разглядывая глубокими темными глазами. Полностью уверенная во всех своих догадках, но совершенно не понимая собственной тревоги на этот счет, я неуклюже улыбнулась однозубой улыбкой. Доброе утро, папочка.