Харди&Миллер

Элли думает: кто они с Алеком друг другу? Коллеги? Друзья? Что-то большее? Ну, или меньшее — в конце концов, они ни разу не ходили в паб после того, как заканчивалось расследование или рабочий день. Тем не менее у них есть собственная скамейка на берегу и традиция приносить туда чай. Алек упорно греет его в микроволновке, и это безумно раздражает. Он всегда оказывается рядом, когда нужен Элли, и это тоже бесит, пусть и совсем по-другому. А ещё он зовёт её «Миллер». Во время работы, вне работы и тогда, когда идёт суд над Джо, и Элли особенно остро помнит, что она жена убийцы и возможного педофила. Алек произносит её фамилию с ярко выраженным шотландским акцентом, и постепенно она теряет привязку к конкретному мужчине, которого Элли больше не хочет видеть, и становится прозвищем, не несущим вреда. Она благодарна Алеку за это, что не мешает ей орать на него, когда он (опять!) размешивает сахар в чашке ножом. Тем не менее, когда он плачет над папкой с делом Пиппы Гиллеспи и Лизы Ньюбери, Элли стоит за дверью и как Цербер рявкает на проходящих мимо любопытствующих: — Инспектор Харди занят! Элли не удивляет деликатность, с которой Алек обращается с Триш Уиндем, и холодная ярость в голосе, когда он допрашивает преступника. В этот момент шотландский акцент почти исчезает, и по спине Элли проходит озноб. Алек не отвечает прямо на вопрос, собирается ли он остаться. Он говорит: — До завтра, Миллер. И Элли успокаивается. Эта фраза похожа на обещание, а Алек Харди всегда держит слово.