время пришло.

      Юра не сразу заметил, что происходит. тур в самом разгаре, и они отыгрывают очередной концерт. толпа восторженно ревёт, хлопает в такт музыке, подпевает песням. Паша опускается на корточки, закидывает волосы назад взмахом головы, растягивает меха аккордеона. девушки в первом ряду тянут к нему руки, снимают на камеры мобильного. он дёргается, но удерживает равновесие, пытается подняться на ноги, но те словно не хотят его держать. инструмент тянет его вниз, к земле, но музыкант собирает все свои силы и встаёт, подтягивая аккордеон ближе к груди. движения иногда выходят резкими, совсем не плавными и даже не танцевальными. Паша улыбается публике, снимает пиджак, уходит куда-то ближе к гримёрке, пока Аня читает свои стихотворения, садится на пол, облокачиваясь спиной о стену. та жжёт вспотевшую спину своим холодом, врезается в острые лопатки. он переводит дыхание, трёт лицо прохладными ладонями, поправляет волосы, смотрит на сцену, где Дима уже знаком зовёт его вернуться, вздыхает вымученно, но встаёт, опираясь на стену, и выходит обратно. Юра смотрит на него мимолётом, но очень внимательно, словно отмечая для себя что-то, поднимает едва заметно — «всё в порядке?» — одну бровь, а Паша кивает в ответ, нагибается за аккордеоном, с трудом поднимает его и начинает играть.       когда концерт заканчивается, группа заходит в гримёрку. все выглядят очень уставшими, но радостными. сегодня они поработали на славу и отдали всех себя публике. завтра их ждёт уже другой город, и сейчас есть только одна цель — как следует отдохнуть. Паша падает без сил на диван, берёт в дрожащие руки бутылку пива из холодильника, но, вместо того, чтобы открыть и выпить, прикладывает её к вспотевшему лбу. холод немного успокаивает, и теперь напряжение кажется не таким сильным. он не уверен в том, что выдержит ещё с десяток городов, потому что сил остаётся всё меньше и меньше, но понимает, что лучше тактично молчать и не подводить ребят. так он должен поступать.       Музыченко выхватывает у него из рук алкогольный напиток, открывает, отпивает немного. Паша выпадает из размышлений, останавливая свой взгляд на Юре.       — ты какой-то заёбанный, — не очень тактично подмечает тот, отрывая влажные губы от горлышка бутылки. Паша усмехается, двигается ближе к подлокотнику, чтобы Юра мог сесть рядом, не толкая Сашу, сидящего по другую сторону дивана, — да нет, серьёзно. не спишь что ли?       — сплю, — коротко отвечает он, — мы же в туре. тут все заёбанные. в зеркало хоть посмотри.       — нет, это-то понятно, но ты сам на себя не похож. похудел, помрачнел. свой собственный аккордеон поднять не можешь. заболел? — на последнем слове Пашу словно током бьёт, но он молча берёт бутылку из чужих рук, пьёт жадно — хуже уже не будет. Юра это игнорирует, но всё же ждёт ответа.       — нет. живой и здоровый. просто устал. пойдём лучше покурим.       Музыченко ничего не остаётся, кроме как кивнуть и встать с дивана. пока он стоит к Паше спиной, тот хватается обеими руками за подлокотник, встаёт осторожно, чтобы ноги не подогнулись и не уронили его. забирает пальто с вешалки, на ощупь находит в кармане пачку сигарет и идёт за Юрой. тот молчит, курит задумчиво, не смотрит на него. Паша же смотрит куда-то себе под ноги, выдыхает дым в сторону по направлению ветра. на небе собираются грозовые тучи, где-то далеко сверкает яркая-яркая молния. звучит эхом раскатистый гром. Юра думает о том, что он не замечал раньше, чтобы Паша был таким бледным, острым — словно каждая его косточка может проткнуть, — слабым, но решает не продолжать разговор. если всё в порядке, значит так и должно быть.       через час туровый автобус уже ждёт их. группа собирается поспешно, оставляет напитки в стенах здания и покидает его. до следующего города ехать не меньше одиннадцати часов, наступает ночь, и все понимают, что это отличное время, чтобы выспаться, но Юра не спит, смотрит на макушку дремлющего Паши спереди, прожигает взглядом. в голове путаются мысли, вяжутся сложные узлы. картинка не складывается. ничего не совпадает. не совладев со своими мыслями, он засыпает под утро.       автобус останавливается на заправке, и Серговна пытается растолкать Музыченко, но тот что-то сонно мычит в ответ. в голове отчётливо раздаётся — «нет, Ань, я не пойду, не хочется; да, всё в порядке» — Пашин голос, и он всё же раскрывает глаза, осматриваясь. на небосклоне уже вовсю светит солнце, и, судя по его расположению, уже часов девять утра. Юра пытается сфокусировать взгляд, поворачивается к Личадееву, смотрит долго. Паша не замечает, что тот проснулся, мелко дрожит от озноба, подбирает под себя ноги, кутается в пальто. Юра чешет затылок, тянется вперёд, берёт его за плечо. он дёргается, оборачивается, старается унять дрожь.       — скажи честно, что заболел. у тебя даже щёки впалые стали, Паш. это не нормально, ты же себя изматываешь так. как потом концерты играть будешь, если свалишься?       Паша опускает взгляд, ресницы немного дрожат. врать не хочется, и он в одно время осознаёт, что обманывать не стоит, но в другое так же понимает, что правда всё разрушит. он думает ещё несколько секунд, ощущая пронзительный выжидающий взгляд на себе. решается рассказать.       — пообещай мне, что об этом больше никто не узнает, — на тон ниже говорит он, поднимает взгляд на Музыченко. тот кивает, напрягается, — мне поставили диагноз. ещё до тура, месяца за три. я не ожидал, но решил молчать, чего вам жизнь усложнять? — Юра всё ещё всматривается в выражение его лица, но то, на удивление, остаётся абсолютно спокойным. он ждёт конца монолога, — лейкемия, Юра. я смертельно болен и отказался от терапии.       Музыченко так и замирает, не отводя от него взгляда. глаза у Паши грустные, серо-голубые и немного влажные, но доверчивые. он больше не дрожит, лишь сжимает руки в кулаки, прикусывает губу. Юра зачёсывает ему волосы назад, выдыхает с тяжестью.       — Паша, я… мне жаль, но почему ты отказался от терапии? ты же… — он запинается, опускает руки, задумчиво смотрит в спинку сиденья. через окно видно ребят, что возвращаются из магазина к автобусу, поэтому Личадеев умиротворённо улыбается, садится как раньше и отворачивается к окну. автобус трогается с места.

***

      очередной концерт проходит отлично. Паша кланяется, выходит со сцены в узкий коридор, ведущий к гримёрке, и опирается о стену, устало выдыхая. ноги подгибаются и не дают удерживать равновесие. он поправляет ремни аккордеона, слушает, как зал зовёт их на бис. Юра ставит микрофон в стойку, отходит к выходу со сцены, спрашивает — «сможешь одну песню доиграть? выдержишь?» — Пашу осторожно. тот кивает, стирает холодный пот со лба, отталкивается от стены и почти сразу хватается за плечо Музыченко. он поддерживает его под локоть, помогает порог переступить. остальная часть группы занимает свои места, Личадеев становится рядом с Юрой, ставит пальцы на клавиши инструмента.       — время пришло расставить всё по местам, выкинуть «против», оставить только «за». пусть я не прав, но это лишь для тебя. в этом мире всё относительно, — поёт, двигается, живой такой. Паша понимает, что от песни глаза слезиться начинают, цепляет на нос привычные очки, что хоть немного его эмоции скрывают, повторяет то самое фирменное движение, пускай в глазах уже темнеть начинает. — нет, нет у нас больше свободы. обилие выбора закрыло тебе все дороги. мы захлебнулись в нами же добытой свободе. мы заперты в клетках, где прутья из страха и боли.       звучит последний аккорд, разносящийся эхом в ушах. Паша теряет равновесие, но до последнего пытается держаться на ногах. Юра это видит, быстро под руку берёт, прощается с публикой. ребята смотрят обеспокоенно, никогда ведь такого не было, но Музыченко молча провожает его до гримёрной и усаживает на стул. он постепенно приходит в себя, пусть руки и не желают подниматься. Юра — «переутомился, плохо спал» — отмахивается от вопросов — пообещал же, что не расскажет. правда как потом смиряться с потерей, как объяснять, как оправдываться? знал же, но не сказал, не помог, не вразумил. и за это хочется убить себя.       Паша, наконец, поднимается на ноги, идёт, слегка пошатываясь, в уборную, рвёт кровью, негнущимися пальцами хватаясь за ободок унитаза. волосы предательски падают вперёд, на лицо, лезут в рот, пачкаясь в крови. он с трудом разгибается, спускает воду, подходит к зеркалу. выглядит ущербно, отвратительно, с т р а ш н о. щёки впалые, лицо белое-белое, руки костлявые, рёбра выпирают. живой мертвец. в дверь стучатся, и он щёлкает замком, выходит. его немного трясёт, но он говорит, что прохладно просто без футболки, хотя сам от жары потом обливается — отопление давно включено. Юра неуверенно зовёт покурить, даёт надеть свою куртку, сам накидывает свитшот, чтобы не продуло совсем. сердце шумно колотится под рёбрами, болит, но он понимает, что боль эта фантомная, на самом деле всё у него в порядке, просто душа на части рвётся. Паша затягивается глубоко, закашливается немного, смотрит на влажный асфальт. хочется остаться вот тут навсегда, в этом моменте. подпереть кирпичную стену, курить долго-долго, слушать отголоски дождя в виде капель с листьев, что падают на холодную землю. кутаться в чужую вещь сильнее, согреваться понемногу, но приходится забыть это всё, идти дальше, жить, пока это возможно.       — Паш… прости меня, но я не могу молчать. давай хотя бы поговорим об этом? — нарушает тишину Юра, тушит сигарету, смотрит слегка затуманенным взглядом. Личадеев кивает, тушит свою, закуривает новую. нервы на пределе, хочется излить душу, поговорить. возможно, сейчас самое время, — почему ты не сказал раньше? почему отказался от терапии? ты же убиваешь себя… в прямом смысле.       — я… на самом деле, сам не ожидал такого исхода событий. просто сдавал анализы, узнал, что что-то не так, сдал другие тесты. пришлось долго ходить по разным больницам, пропускать репетиции, отваливать кучу денег. и, несмотря на мою надежду, всё подтвердилось. так и сказали: Павел, мы сожалеем, но у вас лейкемия. я верить поначалу не хотел, но пришлось смириться. значит, так должно быть, так распорядилась судьба. приближался тур, массовые подготовки, а я ещё чувствовал себя очень даже хорошо. решил забить, потому что от терапии меньше бы времени и сил было, побочные эффекты тоже имели место быть. и я выбрал группу, решил, что если я и умру, то хотя бы счастливым. и последними моими воспоминаниями будут наши совместные концерты, поездки, полёты и наш алкохардкор. я просто побоялся остаться один, подвести всех вас, лишить себя последней радости. пускай я умру, но умру с чувством выполненного долга. отдам всего себя до конца, — он выкидывает окурок, опускает устало руки. Юра поджимает губы, подаётся вперёд, крепко обнимает его и замирает. начинается дождь, холодает. Паша протягивает руки в ответ, прижимает его к себе, смотрит слезящимися глазами в пол. сердце словно останавливается, — говорят, у меня осталось не больше десяти дней. давай вместе отдадим самих себя другим. поделимся счастьем, а потом я уйду. уйду незаметно, растворюсь, словно призрак. вы, главное, не скучайте потом по мне. я рядом буду, — Юре от этих слов больно становится, он шепчет что-то вроде «не говори так», уверяет, что всё будет отлично, хотя сам не ребёнок, понимает, что будущего не будет. будущего с ним, Пашкой Личадеевым, солнечным аккордеонистом группы The Hatters. и не будет уже алкохардкора без него. точно не будет.

***

      дни проходят слишком быстро. большая их часть уходит на дорогу, длинный маршрут от одного города к другому. Паша почти каждый концерт проводит сидя, то на полу, то на краю сцены. на большее его не хватает — сил остаётся не так много. Музыченко до последнего верить не хочет, отмалчивается перед остальными. даже фанаты подмечают уже его бледность и худобу, строят теории, жёлтая пресса выпускает какие-то статьи. Юра злится, хочет защитить его от всего этого, но понимает, что смысла в этом уже никакого. времени остаётся всё меньше. в последний день концерт переносят — Паша не встаёт с кровати. Юра сидит на краю, смотрит опустевшим взглядом на свои ладони, закрывает ими лицо. до последнего не хочется верить, что это всё наяву. каждые десять минут проверяет пульс — сердцебиение слабое, едва заметное. Личадеев попросил не вызывать скорую и оставить его в покое. ещё вчера он, словно чувствуя приближающуюся смерть, тепло попрощался со всеми на ночь — не верил, что доживёт до утра.       Юра смотрит на его расслабленное лицо, сам начинает слёзы с щёк стирать, но остановиться не может — слишком это всё неожиданно, быстро, неправильно. так не должно быть, это, вероятно, иллюзия или просто дурной сон. правда слёзы настоящие, как и тёплая шея под подушечками пальцев. солёная капля падает Паше на лицо, и Юра поспешно стирает её ребром ладони, смотрит на прикрытые веки, которые слегка подрагивают.       — прости меня, Юр, я должен был всё сказать раньше. не хватило духу. я не хочу, чтобы ты видел, как я умираю. лучше уйди, сходи к Серговне, поговори, расскажи, как всё хорошо, что я приболел немного — ничего, на ноги встану. не стоит меня провожать в последний путь. в этом смысла нет, только больнее будет. не хочу я у тебя на руках умирать, понимаешь? — голос у него хриплый, тихий, приходится внимательно вслушиваться в каждое слово, чтобы не упустить ничего. Юра дрожит, отрицательно мотает головой, улыбается ободряюще сквозь слёзы, берёт его за тёплую руку.       — спой мне, Паш. на прощание, — игнорирует его слова, просит, позволяет слезам стекать за воротник футболки. Личадеев приоткрывает рот, дышит тихо, облизывает сухие потрескавшиеся губы. открывает свои невероятные глаза, смотрит на Юру. кивает осторожно, начинает совсем осипшим, ослабшим голосом:       — нет, нет у нас больше свободы. обилие выбора открыло тебе все дороги. мы захлебнулись в нами же добытой свободе, мы заперты в клетках, где прутья из страха и боли. время пришло расставить все по местам, выкинуть «против», оставить только «за». все, все аккаунты заняты, но уверен ли, что среди них есть ты? все пароли взломаны, твоё мнение не учли. время пришло расставить все по местам, выкинуть «против», оставить только «за». пусть я не прав, но это лишь для тебя. в этом мире всё… — он замолкает. Юра вздрагивает. глаза у него закрыты, лицо словно ещё сильнее побледнело.       — что «всё», Паш? допой, Пашенька, слышишь меня? в этом мире всё относительно, — сгибается над обездвиженным телом, прожигает дыру взглядом, кладёт руку на затылок, второй пульс проверяет, но ничего не чувствует. только что был — и уже нет. только быть такого не может, нет-нет-нет, он просто уснул, руки у него ледяные, потому что холодно в комнате. сейчас отдохнёт, проснётся и айда на аккордеоне для фанатов играть, задорно так, весело, пританцовывая, расхаживая по всей сцене. это ведь всё шутка неудачная, а Юра, дурак такой, повёлся. только вот пульс всё не прощупывается. дыхание не слышится. и тело остывает. всё в этом мире, блять, относительно, Паша, а ты не допел.