Опустошение

I'm running out of teardrops, let it hurt till it stops I can't keep my grip, I'm slipping away from me. Oh, God, everything is so fucked, but I can't feel a thing The emptiness is heavier than you think. — Teardrops, Bring Me The Horizon.

— Я уже подумываю снова выйти замуж..., — легко говорит она, оглаживая своим мягким, теплым взором фигуру старшего, теперь единственного сына. В ее глазах виднеется отголосок боли, она отводит взгляд. — Уверена, тебе не нужно, чтоб мать целый день торчала дома и совала свой нос в твои дела, — ее губы растягиваются в мягкой улыбке, а в косящихся на него глазах мелькает задорная смешинка.       «Нет... — сказал бы он сейчас: — нет, что ты, мама, пожалуйста, будь со мной как можно дольше, не уходи, доставай, отчитывай, суй нос, я вовсе не против». Тогда же он согласно промолчал, чуть поведя плечами и легко улыбаясь в ответ. — Но, быть может, жизнь продолжается и после того, как дети вырастают, — заканчивает задумчиво она. — Похоже ты что-то задумала, — его голос — это сочленение заговорщицких, любопытствующих ноток, и веселый, жизнерадостный, немного сощуренный взор, выдающий скользящую безобидную хитринку. — Об этом рано еще говорить, так что и не проси, — беспечно отмахивается она так, как любят делать девушки и женщины за которыми бегают толпы мужчин, но среди этой толпы вдруг находится тот единственный, что особеннее остальных.       Ему хочется рассмеяться, безосновательно, просто так. Она так сильна, настолько, что может двигаться дальше, несмотря на многочисленные смерти, выпавшие на ее долю. Он безгранично счастлив и горд за свою маму. Жаль, что она никогда не испытывала подобных чувств по отношению к своему первенцу...       И когда он уже собирается уходить, Лиандра добавляет тихо, мягко и отчасти нежно, таким голосом, которым она никогда не говорила со своим старшим сыном, однако Хоук не смеет жаловаться, настолько привык, что не придает особого значение. — Однако приятно знать, что в таком возрасте за тобой все еще ухаживают. Он оборачивается, смотрит внимательно на освещенную теплым светом пламени каминного костра хрупкую фигуру взрослой женщины, пережившей смерти мужа и двух детей, и молча отводит взгляд, проглатывая вертящиеся на кончике языка насмешливые комментарии. Сильная. Ему так не достает ее силы сейчас.       Моргает. Воспоминание последнего разговора разбивается об острые углы не щадящей никого реальности.       Пламя огня игривыми тенями извивается по мраморному полу, согревая комнату, но не даруя тепла.       Все нутро Хоука содрогается от медленно расползающегося холода, вцепляющегося во внутренности ледяными иглами, избавляя от чувств, покрывающихся без эмоциональной корочкой похрустывающего льда. Пожалуй, единственный плюс, иначе бы он не выдержал. Иначе он бы давно лежал на полу, подтянув поближе к груди колени, обернув вокруг них руки, спрятав голову, сжавшись как можно сильнее, пытаясь раствориться, исчезнуть. Прочь, прочь, прочь. И сквозь плотно сомкнутые веки, проливались бы несвойственные его манере разгильдяя соленные слезы, стекая по небритой, всклоченной щетине, собираясь неприятной лужицей под щекой. А из горла прорвался бы не всхлип, нет — скулеж. Скрипучий, протяжный, надрывный. Нечеловеческий. Скулеж существа, потерявшего всех. По своей вине. Ужасающий звук в своем безграничном горе.       Но нет, он сидит на кровати, бездвижным силуэтом, остатком лишь тени, миража того язвительного человека, с легкой походкой и наиграно усталой миной спешащего на помощь другим.

Потерянная душа, хах.

      Одеревеневшие пальцы с трудом размыкаются. Из них с глухим звоном падает пустая бутыль, оглушающе дребезжа в повисшей тишине, прокатываясь по мраморным плитам пола и замирая с легким стуком, обозначающим столкновение стекла о стекло. Присоединяется к компании иных, ей подобных.       Хоук провожает ее остекленевшими глазами, которые начинают подводить своего владельца, ведь перед ними неизменно стоит она. Ее голова и не ее тело, состоящее из чужих конечностей, соединенных между друг другом крепкими стяжками. Неестественно. Он гонит прочь навязчивый образ, но мертвые зрачки, оживленные магией, впиваются в него, не отпуская, не давая забыть, выложи он хоть все имеющиеся соверены да серебряки.       Ком, вставший поперек горла, не желает покидать своего места, не давая возможности нормально продохнуть, избавиться от осевшей внутри грудой камней и мусора тяжести обреченности, бессмысленности, потерянности... И точно не определить, чего больше или меньше, не измерить. Они наслаиваются друг на друга, без утешительно сталкивая в бездну. В бездну, наполненную ароматом белых лилий, плотной, неосязаемой нитью вплетающегося в омерзительно сладкую вонь гниющих тел. Отвратительно до ненависти, не находящей повода выплеснуться.       Огрубевшие пальцы с редкими мозолями вздрагивают, меж ними искрами пробегаются быстро затухающие всполохи огня. Хоук бы разнес все, вот только уже бессмысленно. Поздно. Он опоздал. А ведь он всегда считал себя везунчиком.       Лицо пересекает кривая усмешка. Она не трогает потускневший омут темнеющих глаз, потерянных в пучине, — ранее идущих по пятам, а нынче окруживших со всех сторон, — смертей. Усмешка одновременно привычная его образу и нет, как будто приклеена, столь неестественно смотрящаяся. Она, словно фантом душевной раны, обещающий преследовать его до конца мстительным призраком, от которого невозможно избавиться ни с помощью магии, ни путем сердечного раскаяния. Остается лишь сидеть, ссутулившись плечами, что не привыкли пока в несколько сотен, если не тысяч, раз потяжелевшему от очередной потери близкого человека грузу, и привыкать. Привыкать и дышать. Дышать через боль и смиряться, пытаясь не утонуть в чувстве вины.       Он тянется к очередной бутылке медовухи, механически откупоривая и поднося горлышко ко рту. Обжигающая жидкость резво стекает вниз под такт лениво движущегося кадыка, обжигая стенки горла. Только Хоук не чувствует неприятного жжения, вызывающего приступ кашля. Он безразлично опускает наполовину опустевшую бутылку и возвращается невидящем взглядом к камину. Так его застает Фенрис.       Он недолго мнется перед тем, как разбить гнетущую тишину своим исходящим из глубин грудной клетки голосом. — Не знаю, что сказать, но вот я здесь, — констатация факта и осторожное приближение выдают некоторую неловкость, испытываемую эльфом, которому в первые приходится выступать в роли утешителя. Фенрису непривычно.       Он незаметно переступает с одной ноги на другую, пытаясь скрыть наполненный свой тонущий в беспокойстве на пару с болью взор. Только в этом нет необходимости, Хоук не смотрит на него. Фенрис же поддается ближе и теперь не прячет взгляд.       Ему хочется что-то сделать или сказать, чтоб облегчить ношу человека, помочь, но он не знает как. Не знает, но все равно тянется к нему и останавливается лишь тогда, когда тишину разбивает, охрипший от долго молчания, лишенный привычных насмешливых ноток голос. Он словно совсем другой человек. Не узнать. Но Фенрис узнает его. Он узнал бы его в любом случае. Всегда. — Виноват ли я в том, что не спас ее? Незаметная дрожь прокатывается по замершему на мгновение Фенрису. Он медленно, аккуратно говорит: — Я мог бы сказать «нет», но помогло бы это? Ты ищешь прощения, но дать его тебе не в моих силах. И комната вновь погружается в молчание.       Только теперь Хоук поднимает голову и смотрит, смотрит, смотрит на эльфа. Эльфа, что ушел в ту сладкую ночь и вернулся в ночь, наполненную болью. Иронично. Пронзительные золотистые глаза заставляют Фенриса затаить дыхание. Он будто видит отголоски боли, клубящиеся внутри этого сильного человека, разрушающие его изнутри.       Хоук ставит бутылку на пол с характерным стуком и тянет руку в сторону Фенриса, цепляясь пальцами за скрытую под тяжестью наручей кисть. Его хватка сильная и крепкая. Холодный металл нагревается под теплом ладони, настолько обжигающим, что Фенрис отвлекается на фантомное ощущение будто согревающейся кожи... даже через металл...       Потерявший бдительность, он очухивается лишь тогда, когда оказывается под тяжестью чужого тела, пропахшего потом и спиртом. Рука отзывается быстро проходящим болезненным уколом от неожиданного рывка, оказываясь прижатой к мягкой поверхности постели, удерживаемая в цепкой хватке над головой.       Фенрис обхватывает в ответ чужое плечо когтистыми пальцами свободной руки, сжимая и несильно надавливая в слабой попытке оттолкнуть, выбраться из-под нависшего сверху тела, избавиться от столь знакомой и приятной истомы, растекающейся предвкушением внизу живота. Изо рта же вырывается вопросительно-напряженное: — Хоук...? — но не сформировавшийся вопрос растворяется на шершавых губах Хоука, теряется в алкогольных парах опаляющего дыхания.       Фенрис моргает и инстинктивно с большей силой пытается оттолкнуть мужчину, получая в ответ соразмерное сопротивление и усилившуюся хватку на скрытой наручами кисти на пару с увеличившимся давлением чужого тела. В тишине слышится лишь напряженное сопение борющихся мужчин и редкий скрип кровати.       Предательская мысль мелькает в опустевшей голове Фенриса: а почему он борется? зачем? когда можно поддаться... насладиться… урвать кусочек такого приятного тепла... — и он дает слабину. Мышцы невольно расслабляются. Совсем чуть-чуть сопротивление уменьшается. И Хоук, инстинктивно уловивший трещину в борьбе эльфа, пользуется этим, углубляя поцелуй. Его ласковый язык настойчиво и жадно проходится по полости чужого рта, исследуя и урывая опадающие отрывистые вздохи. Хозяйничая. Фенрис почти забывается, почти поддается, позволяя себе растворится в нахлынувших ощущениях, из которых выделялось правильность происходящего. Почти.       Ему удается разорвать горячий поцелуй с характерным звуком, впившись когтями наручей в хоуковское плечо, разрывая материал одежды и оставляя кровоточащие полосы. Только человек совсем не ощущает боли. — Хоук! — хрипло восклицает, загнанно дыша. Оттолкнуть далеко не получается. Хоук закрывает глаза и упирается своим пылающим лбом в эльфийский напротив. — Я не выдерживаю, Фенрис, — почти беззвучные слова, произнесенные на выдохе, заставляют замереть. Фенрис смотрит на залегшие под закрытыми глазами тени, на напряженно сведенные на переносице брови, на бисеринки холодного пота, застывшие на висках. И отталкивает.       Хоук садится на постели, горбится сильнее, закрывая ладонью глаза. Он напрягается в ожидании звуков удаляющихся шагов, но слух пронзают тихо щелкнувшие крепления, удерживающие доспех. Хоук резко поднимает голову и смотрит на окончательно снявшего легкий доспех эльфа с мелькнувшим в потухших глазах удивлением.       Фенрис укладывает все детали снаряжение аккуратной грудой на пол и вновь забирается на поскрипывающую под ним постель, устраиваясь на подушках и настойчиво протягивая руки в сторону человека. — Иди ко мне, — говорит тихо и смотрит так серьезно. И Хоук идет, позволяя утянуть себя в крепкие объятия, а сам прячет лицо в изгибе тонкой шеи, опаляя чувствительную кожу своим горячим дыханием, вызывая приятные мурашки, ползущие по эльфийскому позвоночнику. — Я стану твоей опорой, — снова говорит Фенрис и оставляет непривычно нежный поцелуй на чужой макушке.       Хоук чувствует притоки робкого ощущение расслабленности. Одеревеневшие мышцы становятся податливыми под проходящими по ним в невесомом поглаживании тонкими загрубевшими пальцами мечника. И глубоко внутри томительно расползается забытое тепло, согревая оледеневшие чувства.       Капля соленной влаги предательски скатывается по заросшей щетиной щеке, оставляя за собой быстро высыхающую влажную полосу, и срывается на чужую кожу, где мгновенно растворяется.

Хоук, наконец, позволяет себе заснуть.