Своё место

Данте походил на уличного пса на наркоте, алкоголе и во время гона. Данте мог бы разлагаться изнутри от этилового спирта, морфина и никотина; Данте мог бы болеть ЗППП, потому что ему никто не рассказывал о необходимости контрацепции; Данте запросто мог давно сдохнуть от ножа в почке в темной подворотне, голода, СПИДа, передоза, изнеможения, падения с девятиэтажки, меча отца внутри себя, харакири, в конце концов, довольно эстетично. Но тело нефелима не всегда является плюсом, и распоротого живота менее, чем мало, для хотя бы долгой и мучительной смерти. Ладно, по крайней мере, Данте был уверен, что валяться с ангиной ему бы не понравилось. Зато психика у него болеть могла, пусть и тоже с натяжкой человеческая — детская. Вергилий никогда не рисковал почить молодым от какого-то из вышеперечисленных факторов, но брата очень понимал: в столе мальчишки лежал пистолет и каждый раз, когда слишком рано заканчивались таблетки, когда он не мог найти в себе силы не капать слезами на синюю тетрадку по информатике, а потом безрезультатно выжимал из себя всё, чтобы заплакать, каждый раз из мозжечка стекловатой выползала мысль о том, что у него есть патроны. Но Вергилий был умнее Данте, конечно умнее, он не станал бы так безответственно себя вести. А ещё у него были родители. Данте нашёл его относительно давно, но вышел на контакт всего полгода назад. Данте его сталкерил. По правде говоря, дело было всего лишь в высокой вероятности маловероятных событий: отец так минимизировал риск их пересечения, что в многомиллионном Лимбо-Сити это не могло не случиться. Спарда явно отстойно разбирался в математике. Данте был из тех людей, что редко поворачиваются спиной; Данте был из тех людей, что судорожно жмутся к каждому плащу; Данте был из тех, кто не может позволить себе такой роскоши. Поэтому Данте злился. Мальчик курил за пристройкой школы, в которой учился Вергилий, и тот его ещё не видил, и даже сложно сказать, что чувствовал, просто знал, что брат его ждет, будто что-то ему должен. Это делало тепло в животе, но парень шел в противоположную сторону.

***

Химической зависимости у Данте, естественно, не было. Зато у него было всепоглощающее чувство одиночества, с которым не справлялись ни девочки на один вечер, ни те, с кем он честно пытался вроде как нормально встречаться; ни кровь демонов на щеках, затекающая в рот сосновой смолой: горькая, черная, густая; ни хороший виски, ни плохой, ни морфин, ни пиво, ни даже большая четыре сыра, хотя она действовала, пожалуй, лучше всего. А потом у него появился брат. Верг ненавидел, когда Данте сокращал его имя. Зато мамке ни слова не говорил, он знает, он видел. Верг был пафосным, как сраный античный поэт.* Слово "античный" Данте, кстати, выслушал в его лексиконе. Верг был мёртвым от своих таблеток, ещё более мертвым без них. Вергу бы очень пошло курить, какой-нибудь черный Парламент, как сам мальчишка крепкий, строгий и пряный. От Верга пахло самыми кошмарными запахами: больницей и чернилами. Данте полагал, что это ненормально, чувствовать его запах, когда они не виделись две недели, и он с косяком в зубах тискает какую-то девочку, а с пола клуба пахнет пролитым спиртным, от девушки, как от травы, несет чем-то сладким, а Верг на другом конце города делает домашку по математике, льет в кофе энергетик, запивает этим антидепрессанты и старается не отрубиться, потому что боится кошмаров. Он никогда не рассказывал брату о них, но тот часто видел, как тяжко и быстро вздымается мокрая грудь, а длинные бледные пальцы силятся вырвать белые волосы. Очень поверхностный сон. Стало тошно. Стошнило. Душно. Данте вышел, глубоко вдохнул, приоткрыв рот, чтобы запах осел на корне языка, и взял след. Он всегда приходил к дому с большим садом, высокими потолками, чистыми полами и массивными заборами разными путями, лютоволком пригибаясь к земле и раз за разом втягивая воздух. — Ты пьяный, Данте, — говорит Верг и кладет голову на учебник, пока руки покоятся на коленях. Светлая прядь упала в кружку, другая — почти полностью закрыла голубые глаза. Данте захотелось её убрать, но для этого пришлось бы встать с чужой кровати, оторвать голову от подушки, пахнущей дезодорантом, кофе, типографией, таблетками. — И ты воняешь. — Дунул полкосяка. Скоро пройдет. — Большой косяк? — спрашивает брат, и Данте злит то, что тот инициирует светскую беседу. Он хочет спать. — Как мой член, — наигранно-восхищенно шепчет мальчишка. Они оба хихикают. — Какой ты тогда слабак, раз до сих пор не отошёл. — Да пошёл ты, — смеётся Данте и переворачивается на спину. — У нас должны быть одинаковые. — Нет, не должны быть. У нас одинаковое только лицо. — Только не нуди, — он потянулся и сбросил ботинки, чтобы положить ноги на кровать. — Два ночи, тебе разве не в школу утром? — Три вообще-то, — парень вздохнул. — Не хочу ложиться. Родители АД забрали. Сказали, что на наркомана становлюсь похож, — он дернул уголком губ. — Думаю, может им тебя показать? — Они тебе не родители. Вергилий будто бы обижено фыркнул. — Спарда сначала не смог удержать член в штанах, а когда пришло время нести ответственность за принятые решения, он бросил нас. Просто оставил как синий Винстон в осенней куртке,** — он выпрямился посмотрел на книжку, и, скорее, сам для себя добавил: — Я лучше, чем он. Сильнее и ответственней. Верг потер шею. Он всегда так делал, когда становилось не плохо, но хуже, чем нормально. — Хочешь я тебе выпить принесу? — тихо спросил Данте. Данте на самом деле ласковый, Данте добрый, Данте очень любит брата. Данте знает, что ему точно так же одиноко. Одно «но»: Вергилий научился с этим жить. Вергилий не хочет знать, что бывает иначе, потому что возвращение в ледяную пустоту убьет его. Вергилий не такой умный, каким хочет казаться и не может ни понять, ни почувствовать, что Данте никуда не денется. Верг бы лезвием вырезал сердце, уверенный, что его все равно уже не спасти.*** Данте списывает это на приход, но понимает что поступил бы так же: брат просто не имеет права оставлять его здесь одного. Синяки под глазами и черные дыры зрачков говорят «просто останься». Данте честно ждёт вербальной команды, но не может высмотреть её в том, как чуть подрагивающая рука тянется к ящику в столе и вытаскивает новую бутылку энергетика.

***

Данте находится в каком-то обоссаном подъезде с пустым шприцом около себя, разорванной со спины грудной клеткой и в слезах. — Ты считаешь, что это нормально? — интересуется Вергилий, не брезгуя усесться на грязный пол рядом с братом. — От тебя ни слуху, ни духу почти месяц. Я что должен был подумать? Данте — загнанный и сломленный зверь. Данте не рассчитывает на то, что его быстро и безболезненно добьют или предложат помощь. Данте и не хочет помощи. Данте хочет наконец-то умереть. Поэтому он отшатывается, скалит зубы, пытается найти под рукой оружие, но, видимо, по груди бьет ещё один приступ боли, и мальчик кашляет кровью, рычит и снова плачет. Верг хочет показательно-утомленно вздохнуть, но получается как-то очень болезненно, будто это его лёгкие сейчас похожи на дуршлаг. Это не единственное ранение, но все остальные кажутся незначительными по сравнению с тем, что Данте сейчас лежит и задыхается. Приход шёл на спад, значит, скоро начнёт заживать. Подросток забился в угол так плотно, точно сейчас сольется с текстурой стены, исписанной ругательствами и бредом. Прошла вечность, прежде чем он окончательно отошел. На самом деле, минут десять, но Вергилий боялся смотреть на комок голых нервов, который сейчас представлял из себя его брат. И все же, несмотря на финал опьянения, парень не мог знать, что тот выкинет, никто не мог. Но он всё равно потянулся к чужой голове. Данте крупно вздрогнул, и школьнику показалось, что он сейчас кинется, не с кулаками — с оскаленной волчьей пастью, и удерживать ладонь на макушке хищника стало трудно, но он справился. Зверь прильнул к чужой ладони испачканным лицом. — Я застрял в Лимбо, я так надолго застрял в Лимбо, — стал признаваться он. По тому, как нахмурился, стало понятно, каких усилий стоило ему подавлять всхлип, который всё же вырвался. — Я хотел умереть, но они не убивали меня. Я никогда в жизни так долго не дрался, не бегал и никогда так злостно не хотел сдохнуть нахуй. А потом я вылетел прямо посреди террористического акта и меня пиздили силовики. Нааайс, — он хрипло рассмеялся снова закашлялся, но уже не кровью и почесал край раны. Отлично. Вергилий сместил руку на братское плечо. Данте всё же посмотрел на него: сначала испуганно, через доли секунды агрессивно, а еще чуть позже — неверяще. И прильнул к уже просто бессовестно испачканной черной ткани пальто на груди. Данте очень долго плакал и ещё что-то говорил, а потом стал дрожать от холода. На улице март, а мальчик серьезно травмирован, едва протрезвел и в летнем кожаном плаще, который на два размера больше, чем нужно. — Знаешь, — говорил Вергилий, укутывая брата в свою одежду. Холодный воздух тут же принялся кусать плечи. Но он его не боялся: на улице март, а юноша холоден и зубаст, как февраль. А вот покрытый грязью и высохшими физиологическими жидкостями кусок мяса в его руках скорее походил на август: яркий и контрастный до ряби в глазах, пышущий жаром молодости и горячки, утомляет, но хочется, чтобы не кончался. Сейчас «август» свистел дырявыми альвеолами и невыносимо вонял. — Если бы ты умел читать, — он шутил, но Данте не смеялся. — Ты бы наверняка бы уже прочитал «Божественную комедию». Так вот по Данте Лимб — преддверие загробного мира. Я иногда думаю о том, как тесно Лимбо расположен с человеческим миром и том, что, возможно, поэт был прав. Жизнь на Земле — просто первый круг Ада. Человек на груди вдохнул так глубоко, как мог, задержал дыхание, будто ища в себе силы расслабить ребра, посильнее вцепился в водолазку, придвинулся теснее и выдохнул куда-то в самую шею. Вергилий потерся щекой о засаленные волосы на лохматом затылке, тоже крепче обнял брата и сказал: — Ну всё, всё. Поехали домой.

***

Данте, видимо, правда хотел умереть. Данте пихал руку прямо в огонь, только чтобы от удара у обидчика остался ожог. В прочем, ни к чему: мальчик был как раскаленная кочерга, поэтому чувствительную кожу головы жгло каждый раз, когда брат портил Вергилию укладку, не забывая самодовольно ухмыльнуться. Данте, на самом деле, так не улыбался. Он просто выебывался. С волками жить — по-волчьи выть. За столько лет парень от силы десяток раз попадал в Лимбо, а вот у братика так, наверное, проходил каждый четверг.**** — Прогуляемся? — поинтересовался он, втягивая треть сигареты за раз. Нервничал, будто звал на свидание. Вергилия это бесконечно забавляло. — А мы чем занимаемся? — нефелим поправил шарф. Брат завёл их не пойми куда, какая-то заброшенная промзона. — Не-ет, — черные солнца зрачков набирали в объеме, а скулы заострились. Это пугало. Захотелось потрогать. — Я предлагаю устроить настоящий квест! — на секунду показалось, что он маньяк или шизофреник, которому в голову взбрела очередная «гениальная» мысль, и он сделает всё, чтобы её достичь. Данте призвал Ребеллион. — Давай, я же знаю, что ты хочешь это сказать. — Не буду, только потому что ты услышишь. — Бережешь мои уши? Забыл, кто тут принцесса, а кто рыцарь? — не то мир становился контрастнее, не то у Данте правда такие яркие глаза и губы, образующие ломаный оскал. — Да блять, — вздыхает Вергилий, обнажая Ямато. Адские отродья будто бы отзеркаливали улыбку брата, насмехаясь, переигрывая. — Да, детка, сделай так ещё раз! — возбужденно взвизгнул юноша, своим тяжелым двуручником снося сразу несколько голов. — Просто пиздец, ты сказочный долбоеб, Данте. Данте, Вергилий был более, чем уверен, очень любил смерть: свою и демонов. Широко распахнутые глаза светились в болезненно-ярком измерении Лимбо, кровь с уже пробитой головы застилала глаза, а чужая, едкая, горчила на языке. Данте улыбался. Верг очень злился, но был рад, что друг чувствует себя живым. А ещё Данте выебывался, будто зарабатывая очки стиля: разрубал демона одним ударом, когда челюсти почти сомкнулись на его лице, прыгал по головам, и даже один раз сделал несколько удачных выстрелов, во время сальто. У Вергилия стиль был совершенно другой: Данте колотил соперников с частотой гамма-излучения*****, делая по два удара мечом за один удар сердца. Верг точным сильным движением катаны заканчивал с несколькими противниками, призывные клинки всаживал глубоко в черепа. Верг был похож на метель: только заалевшие скулы, пара капель крови на них и несколько прядей, выбившихся из укладки, выдавали то, что он находился в эпицентре драки; но это не делало его менее смертоносным; и уж тем более не делало менее убийственным острый лёд его глаз на застывшем античным бюстом лице. Плечо обожгло болью, Данте на уровне рефлексов резко развернулся и пришпилил тварь Ребеллионом к земле. — Совсем идиот?! — зашипел брат, ловко обращаясь с иллюзорным оружием. — Затащил нас сюда и теперь спишь?! — Я отвлекся, — увернуться и снизу вверх мечом. — На что? — мощный удар изящным японским ножом. — На твои глаза, — безразлично, насмешливо, как невесомый замах тяжелого Мятежника. — Кажется, это тот, который собирался оттяпать от нас самый большой кусок, — говорит Вергилий, кивая на Мясника. Только дёргается кадык. — Ты даже не представляешь, какие это пустяки. Сам знаешь, что делать. Разумеется, он не знал. Но затылком, солнечным сплетением, кончиками пальцев чувствовал, что будет делать Данте, и понимал, как можно ему помочь. Клинки бестолково стучали по броне на спине, но это серьезно отвлекало раздражительного демона, по незащищенному брюху которого лупил брат. «Подсекай!» — колоколом ударило по голове, так что нефелим решил не сопротивляться и, думая, как неприятно будет порвать такие хорошие брюки, на коленях проехался за демоном, Ямато рассекая что-то, что должно было быть коленными сухожилиями. Данте запрыгнул на врага, оттолкнулся от его затылка, заставляя упасть мордой в поверхность, схватил Вергилия за руку, отлетел как можно дальше и закрыл собой. Взрывом, все-таки, немного задело, но, может, именно он вытолкнул их в реальность, скомканную и серую после контрастного Лимбо. Только голубые глаза, кажется, светились. Данте улыбался и, скорее всего, чувствовал себя распрекрасно. А вот у Верга ноги стали ощущаться как сахарная вата, и мир плыл и смешивался в одну кашу цементного цвета. Юноша буквально повис на брате. — Никогда так не делай. Никогда, слышишь, Данте? — А в целом, как? — Будто очень хорошо кончил.

***

Данте изящным движением запрыгнул на чужой подоконник, принося с собой свежий запах весенней ночи и специфический — красного Мальборо. — Эй! До конца триместра две недели, а тебя в школе нет три дня. Хочешь кончить, как я? — мальчик первым делом обращается к столу, но за ним никого не оказывается. Тогда Данте поворачивается к кровати, но там, кажется, тоже пусто. Нефелим начинает волноваться: если брата нет в школе, в библиотеке и в его комнате, вероятно, его нет нигде. Злой панический ужас схватил за шею и сдавил грудь, осознание сверлом пронзило голову от виска до виска, нет, нет, ты не оставишь меня здесь одного, опять одного. Но тень в углу между кроватью и стеной шевельнулась и сухо закашлялась. Блять. Кислород показался бесконечно сладким. — Верг? — резко осипшим голосом позвал парень. Тень не ответила. Тогда Данте сел на край кровати, хотя, казалось, мог занять её целиком, и погладил светлое пятно волос. Вжавшийся в поверхности Вергилий выглядел, как вещь. Грудь поднималась и опускалась, но выглядел Вергилий мёртвым. Глаза были открыты, но они ничего не выражали, не блестели острыми гранями айсбергов, как обычно, и никак не выделялись на бледном лице. Если хорошо посмотреть, можно увидеть, что все белки глаз, от уголка до радужки, красные. Верг совсем не спал и много плакал. На него было приятно смотреть, когда он не спал неделю из-за того, что писал какую-то конченную программу, или учил сложный прием, или решал олимпиаду по математике, потому что это был настоящий Верг: целеустремленный, рассудительный, выносливый. Такой, которому не страшна смерть, если через неё надо перепрыгнуть, если она стоит на пути к цели, будто бы это спортивный снаряд. Он любил силу и делал всё, чтобы её преумножить. Данте совсем не умел утешать и не имел ни малейшего понятия, что делать с подростками-нефелимами в депрессии. На самом деле, всё, что умел Данте — шутить, трахаться и убивать демонов. Но это его брат. Так что он будет импровизировать. Мальчик снял ботинки и скинул плащ, потому что знал, что как только друг придёт в себя, а он придёт, ему достанется за всю грязь Лимбо Сити на черно-синих хлопковых простынях, опёрся затылком об изголовье кровати. Чужое тело будто правда мертвецки закоченело, плохо поддавалось каким-то насильственным движениям, но когда парень шепнул «расслабься», Верг подчинился, совсем обмяк и стал ещё тяжелее. Данте устроил его между своих ног, положил голову себе на грудь и прижал за плечи как можно теснее. Несмотря на сдавливающие руки, дыхание постепенно становилось ровнее и глубже. Данте ничего не говорил, потому что мог сделать только хуже. Вергилий не ходил в школу и не пил таблетки, значит, их ему так и не вернули, а сами свалили в отпуск или в командировку, или хуй знает куда. Данте не помнит, когда в последний раз испытывал что-то столь противоречивое: хотелось убить хуесосов, которые бросили его здесь одного, и одновременно целовать мягкую макушку, ласковым шёпотом матерясь в клятвах повесить на башне Раптор Ньюс каждого из обидчиков на их же кишках. — Я, — рваный тяжелый выдох, который мог бы быть стоном. — Это я во всем виноват. Если бы не я, мама была бы жива, а Спарде не пришлось бы нас бросать. Я не знаю, — истерический всхлип. — Возможно, если бы меня не было, не случилось бы войны на Ближнем Востоке. Ничего не случилось бы. Вергилий — очень умный парень, очень умный и образованный, намного умнее всех, кого знал Данте, и если он говорит такие вещи, взывать к здравому смыслу бесполезно. Поэтому он продолжает всеми конечностями обнимать брата, слишком холодного для живого и слишком трепещущего для трупа. Верг ещё что-то с придыханием бормочет, просит убить его, говорит, что сам убил бы себя, если бы только мог встать и дойти до пистолета. Когда он чуть успокаивается, Данте ослабляет хватку и спрашивает: — Давай я схожу, ограблю какую-нибудь аптеку? Могу даже заплатить, думаю, пистолет сойдет вместо рецепта. — Нет! — почти пищит мальчик и цепляется за чужие тощие горячие плечи. — Не оставляй меня. — Я вернусь, Верг, тебе станет лучше- — Убей меня, если соберешься уходить. Я не выдержу один, оно сожрёт меня. Забирай, что хочешь, возьми моё сердце, возьми душу, но не оставляй меня^, — добавил сиплым шепотом: — единственное, что я чувствую — желание смерти и страх одиночества. Данте никогда не видел брата таким, даже когда тот думал, что его никто не видит. Он всегда делал глубокий вдох и медленный выдох, сжимал челюсти, отпивал из черно-синей банки с энергетиком, устало тёр глаза и продолжал работать. Верг говорил, что такие вещи, как боевые искусства и программирование для него хобби, развлечение, но мальчик не мог поверить, что кто-то так отдыхает. Верг сам назвал это эскапизм, и Данте понадобилось много времени, чтобы понять, что это, на самом деле, то, чем они оба занимаются последнюю жизнь. Сейчас Вергилий вцепился в тонкий хлопок испачканной и местами равной чужой майки и расслабленно сопел. Данте чувствовал трепет, какой испытывает человек, покоривший Эверест; какой испытывает человек, чешущий за ухом тигра. А ещё он чувствовал, что нахуй идут все те засранцы, на протяжении всей его как кости утопленника переломанной жизни говорящие, что он всегда будет один, и устало улыбался.

***

Данте импульсивный, Данте злой, Данте откровенно бешеный. Вергилий тяжело сглатывал, когда думал об этом. А ещё Данте, в отличие от уравновешенного и критически мыслящего брата, имел второе имя — Крайность. Вергилий никогда не получал столько внимания от противоположного пола, сколько его было у Данте. Тот был будто бы более сильным окислителем, оттяпавшим себе все электроны. Можно было бы сказать, что девушки вокруг Верга никогда бы не взглянули на отброса уровня Данте, но правда в том, что плохим девочкам нравятся плохие парни, и хорошим девочкам нравятся плохие парни. Олимпиадникам же доставалось обиженно сопеть в библиотеках и тиндер. Но, как оказалось, есть исключения в виде умных девочек и плохих мальчиков. Вергилий чувствовал себя молодым, вдохновленным и влюбленным. До каких-то настоящих чувств было далеко, но сердце отплясывало квикстеп, а сам он ощущал, как яростно мозг выбрасывает серотонин. Впервые за долгое время он так делал без стимуляции антидепрессантами. Сначала юноша правда скидкаал это на эффект препаратов, но таблетки лежали нетронутыми уже несколько дней, а ему хотелось петь. Он очень ждал, когда Данте наконец объявится, чтобы похвастаться ему такими успехами. Теплый воздух конца апреля приятно щекотал лицо и лохматил волосы. Вергилий смеялся по дороге домой, закинул пиджак в рюкзак и не поправлял укладку. А по пришествии залез через окно в комнату, как это делал брат, оставил сумку под подоконником и отправился на, кажется, настоящее свидание. Вечером Данте спал в его кровати. Приоткрытый рот, казалось, был чуть растянут в улыбке, одна нога в дырявом сером носке лежала на кровати, вторая в испачканном ботинке марала ковер. Из-за задравшейся майки и раскинутых рук, создавалось впечатление, будто это огромный сытый кот нежится на нагретом чужим телом месте, наелся и спит; хотелось почесать подставленный впалый живот. Вместо этого Вергилий занимает узурпированную койку, спиной прижавшись к стене, ноги перекинув через чужие и свесив с постели, а голову устроил на уровне чужой талии. Данте любил получать по башке, только если он сам это спровоцировал, а потому спал чутко, и брат знал, что тот не мог проигнорировать свет включившейся настольной лампы, вес чужого тела на кровати, ноги поверх своих и дыхание в тощий бок. Они ещё с шесть минут так лежали: восторг спал, и мальчик чувствовал только разливающееся по телу тепло от хорошо прошедшего дня и чувства, что рядом пышущее жаром тело — невероятно, но факт! — трезвого брата. Мальчик даже напрягся, слишком всё хорошо. В конце концов Данте рассмеялся. — Щекотно! — возмутился он и, не меняя позы, посмотрел вниз. Вергилий это почувствовал и отразил взгляд. — Ляг по-людски, кент, это твоя кровать вообще-то. — Мы не люди, — он не мог ни на минуту забыть об их исключительности. Потому что они лучше, чем вся это биомасса за окном. Люди нуждались в опеке, а они с братом — нет. — И вообще-то, да, кровать моя, но ты занял девяносто три процента пространства. Данте галантно чуть-чуть сдвинулся к краю, но костяшками левой руки всё так же касался стены. — Так уж и быть, иди сюда, будешь лежать по-нефелимски. — Нет, Данте, я не люблю обниматься, ты же знаешь. У юноши на доли секунд сделалось такое выражение лица, будто он хотел над ним посмеяться, но не стал. Благодарность иглой вонзилась в солнечное сплетение и Вергилий всё же положил ухо на сгиб чужого локтя. — Ну, как там твоя лекция по высшей математике? Наверное, были кошмарно соблазнительные дискриминанты. — Дискриминанты не из высшей математики, — он постарался не улыбаться. Получалось. — И я гулял с девочкой. — Йоу, брат! — Данте чуть дернулся, будто хотел возбужденно вскочить, но вспомнил о голове Верга на руке. — Я даже не знаю, черт, у неё классная жопа? — Чт- почему ты вообще это спрашиваешь? — на этот раз спрятать эмоции под привычной гипсовой маской не вышло: школьник слишком размяк и слишком удивился. — Нет, ну, сорян, канеш, если тебя больше интересуют сиськи, но для меня бампер это прям самое главное. Люблю задницы. — Ты не понимаешь, — Вергилий закатил глаза. — Мы вроде как просто нравимся друг другу без эротического подтекста. Но у тебя, естественно, никогда такого не было. — Да блять, Верг, — Данте окончательно перевернулся на бок. — Думаешь мне никто вот так не нравился? Ещё как нравился. Но я тоже подросток, как и ты, как и она, к слову. Половое созревание возьмёт своё, и вы не сможете долго прятаться за тряпками. — Это просто нелепо, Данте. Люди вокруг меня довольно серьёзно отличаются от людей вокруг тебя, и социальные связи у нас работают слегка иначе, — он говорил прохладно, надеясь остудить братский пыл, и это сработало: тот пристыженно опускает взгляд, дергает головой и меняет тему. — Знаешь, что завтра? Воскресенье. Я уже два дня трезвый и уверен, что воскресенье, так что тебе не нужно делать свою тупую домашку и мы можем поспать. — Как часто ты спишь, что каждый раз, оказываясь здесь, стремишься этим заняться? — Вергилий нахмурился, придвинулся к брату, чтобы лежать на чуть более мягком плече, и обнял себя. — Ну, я просто пиздецки люблю сон, а сам понимаешь, обдолбанным за гаражами, когда тебя в любой момент могут повязать менты, пырнуть бандиты или сожрать демоны, не очень-то крепко спится. — Данте сжал широкой ладонью чужое костлявое плечо, но тут же положил руку между собой и парнем. — И здесь я чувствую себя в безопасности или типа того? — он заметил, что отогревшийся и расслабленный брат не мог не улыбаться и фыркнул, чтобы сохранить лицо: — наверное, дело в высоких потолках. И вообще я сказал спать, а не разговоры по душам. — Стой, — Верг резко нахмурился. — Ботинок. — Чего? — Если ты мне испачкаешь постель своими… я даже не могу слово приличное подобрать, клянусь, я пропорю тебя Ямато от лобка до подбородка, заставлю зашиваться ржавой иглой и на руках стирать простынь. Данте без лишних вопросов скинул ботинок и водрузил вторую ногу — в целом носке — на кровать. Этот тощий подросток на кровати вполне мог не шутить по поводу своих намерений. — Всё, теперь спать, — Данте руками, как мертвецу, закрыл брату глаза. Тот рассмеялся. — Кто сказал, что ты главный? Это всё ещё моя кровать! — А я сильнее. — Я умнее, — открывшийся глаз был чуть прищурен и тут же снова насильственно закрыт. Вергилий опять прыснул. — А я симпатичнее! Дыхание спёрло от возмущения. У них одинаковое лицо! — Ладно, так уж и быть, давай спать, — поднял белый флаг школьник и подложил одну ладонь под чужую руку, как если бы это была подушка. Они лежали так некоторое время, но дыхание Данте было явно слишком неровным для спящего. — А у меня член больше. — Да слышь! Родители были даже рады, когда Вергилий попросил позволить ему переночевать у девушки. Отец признался, что, несмотря на то, что терапевт ничего не нашёл в этом спектре, переживал, а нет ли у его сына аутизма на почве жизни в приюте или депрессии? Данте бы сказал, что у его сына есть охуительное самомнение, но правда в том, что с ровесниками ему обычно было просто скучно. Кстати о Данте. Мальчики не виделись уже две недели, но не потому, что непутевый брат снова решил откинуть копыта от передоза, а потому что Вергилий был слишком увлечен попыткой построения отношений. Крайний раз его так заинтересовало осознание всех преимуществ, что даёт владение катаной. В прочем, как не виделись? Сегодня Данте встретил его после школы с косяком в зубах, приобнял за плечи и, активно жестикулируя свободной рукой, рассказывал, какое «потрясное» место он знает, что он знаком с барменом, который сегодня на смене, и с парой «ничего таких» девчонок — звал с собой. Но Вергилий легко отпихнул брата рукой, в которой держал тетрадь по истории, и сказал, что должен помочь девушке с математикой сегодня и предупредил, чтобы тот не влезал в его окно, потому что его всё равно сегодня не будет. На лице с синяками под глазами, ссадинами на скуле, рассеченной бровью и разбитой губой за триллиардную долю секунды сменилось столько выражений, сколько микрометров в килопарсеке.^^ — Брось, да вы не отлипаете друг от друга, не надоело ещё? — Данте решил остановиться на насмехающемся. Инстинкты вопили, что вот сейчас нужно вглядеться получше в днище чужих зрачков и понять, что брат по-настоящему чувствует, что прячет и от чего сам бежит. Но Вергилий, в отличие от кое-кого, не животное, чтобы слепо следовать инстинктам. — Я сам разберусь в своей личной жизни, договорились? — он вложил в голос и взгляд всю смерть, живущую в нём, которая, несмотря на то, что ему серьезно полегчало, никуда не уходила. Данте больше не смотрел другу в глаза, просто развернулся, пожал плечами и пошёл прочь, распространяя типичный для него августовский тон юности, разложения и крови. На следующий день Вергилий предположил, что подушка так пахнет им, потому что он очень часто бессовестно узурпировал кровать. И, разумеется, у подростка и на мгновение не возникло мысли о том, что предыдущую ночь Данте провел здесь, отчаянно ища в темной хлопковой ткани запах чернил, таблеток и энергетиков, скреб бритый затылок и тянул равную челку, и бился в попытках понять, что это за чувство, в котором призывающая убивать ярость, заставляющая хотеть убиться тоска и убийственное ощущение брошенности. Данте не так много читал, как Верг, и вполне закономерно, что ему было сложно интерпретировать ревность. Вергилий бросил рюкзак в угол, держа осанку, аккуратно сел за стол, влил в полупустой термос с кофе энергетик, встряхнул, вылил в кружку, запил этим таблетки и открыл тетрадь. Ничего. Было, да прошло. — Ты сильно к ней привязался? — тоскливо сказал Данте, свернувшийся на подоконнике. — Нет, — спокойно ответил мальчик. Как ни странно, честно. — Разумеется, нет. Просто с ней было весело. Смотришь новости? — В баре слышал. — Почему ты спрашиваешь? — так же спокойно и чуть строго поинтересовался он, не отрываясь от уравнения. — Ну, тебе могло быть грустно, — Данте стёк на пол, сделал пару шумных шагов по направлению Вергилию за спину, сложил локти вытянутых рук на чужие плечи и потёрся щекой о затылок. Голос был одновременно сладким и едким, как дым от травки. Как улыбка Данте. — Я не хочу, чтобы ты грустил. Юноша почти машинально, будто бы делал это миллиарды раз, каждый день с самого начала времен, поднял руку и почесал брата за ухом. Он был готов поставить свою почку, что тот едва слышимо заурчал. — Я только, — начал Вергилий, когда Данте сменил один свой локоть щекой и стал влажно дышать в шею. — Не совсем понимаю, какой толк был её убивать, да ещё так жестоко и показательно. Демоны таким обычно не занимаются. — Наверное, ты много о ней не знал, — пояснил нефелим и улыбнулся, когда Верг, прикрыв глаза, откинул голову ему на плечо. Странно было осознавать свою бисексуальность. Вергилий вообще до недавнего времени о своей сексуальности не думал, а тут целая головоломка. И если с девушкой это было ново, увлекательно и трепетно, то парень его пугал. Он откровенно не нравился Данте, а Вергилий никак не мог понять почему. Данте, в прочем, тоже, но, объективно говоря, это было что-то вроде соперничества и территориального инстинкта. Неудивительно: мальчик был где-то с Верга ростом, а значит, выше, чем Данте, и шире обоих в плечах. Он знал умные слова и круто выглядел, когда курил. Просто возмутительно. За несколько дней до конца года, после экзамена, Данте решил сделать брату подарок и не бухал, не дунул, не пустил по вене и даже не курил последние пару суток, чтобы табачный запах выветрился, постирал майку и заштопал плащ; короче говоря, сделал всё, чтобы с ним рядом было приятно находиться. Мальчик улыбнулся. Они могли бы провести время так, как захочется Вергу: пофехтовать, например, посмотреть документалку о Первой Мировой, которая его так увлекала, сходить в музей, библиотеку или кофешоп; Данте мог просто полежать на чужих коленях и поделать вид, что слушает, как брат читает этого своего Блейка ебучего. Будто бы у Вергилия день рождения, а не сдачи английского. Руки так и тянулись к пачке в кармане, но он не будет этого делать. Парень сидел на крыльце и нервно чесал скулу. Ему было привычно удовлетворять потребности и желания сию секунду. Потерпит. — Будешь? — спросил усевшийся рядом школьник внушительной наружности и протянул открытый портсигар. — Не, не сегодня, — нефелим, не скрываясь, обвел собеседника глазами. Тот пожал плечами и запихал одну сигарету в рот. — Я думал, вам здесь нельзя курить. Подросток снова выразил своё «хз» жестом. — Я баскетболист, они мне ничего не сделают. — В смысле? — Ну, там, защищаю честь школы, все дела. Ты никогда что ли в школе не учился? — Данте услышал в последнем предложении упрёк, почувствовал, как раздуваются крылья носа и сужаются зрачки. — Нет, — может показаться невозможным прорычать слово, в котором нет буквы «р», но он справился. — Какие-то проблемы? Человек напротив чуть прищурился. — Никаких. — Там оставалось две, — попробовал сменить тему мальчик, зная, что если он подерется на крыльце школы Верга, тот расстроится и, может даже, обидится. — С чего такая щедрость? Брат родился или девчонку подцепил? — Парня. — Парня? — Да, парня, — ученик натянул уголок губ и, явно передразнивая, спросил: — какие-то проблемы? — Никаких, — юноша ответил ему тем же. — Я сам время от времени… балуюсь. Ну, и сколько вы знакомы? — С сентября, общаться стали с месяц назад. А сегодня он идёт со мной обедать. — Как скоро планируешь залезть ему в штаны? — Сегодня вечером. — Уважаемо, бро, — Данте панибратски стукнул собеседника по плечу. — Надеюсь, он симпотный. — Аэ, может знаешь, на два года меня младше, высокий такой, белый, как кокс, на тебя похож чем-то. С каждым словом температура крови Данте повышалась на десять градусов. Зрачок сжался в сингулярность, а шрам на спине нещадно жгло: Ребеллион почувствовал, что вот сейчас-то они разгуляются. — Чем-то? — Ну да, глаза один в один, и скулы похожи, — пацан, похоже, не выкупал, что происходит. А потом как выкупил. Сложно это сделать, когда тебя прижимают к стене и предплечьем перекрывают воздух. — О, так это ты Марк? Значит так, блять, чмо ты слепое, он на меня пиздецки похож, потому что это мой брат-близнец, а еще трахаться с проходимцами не в его стиле, потому что он любит ебаных Бёрнса и Блейка, так что съеби, а если он из-за тебя будет жрать таблетки ложками, я оторву тебе хуй, раз уж ты не можешь держать его за ширинкой, и засуну в жопу так, что его будет видно через пропоротое брюхо, потому что мне понадобятся твои кишки, чтобы повесить тебя. Смекаешь? — Боюсь, что твой лексикон слишком богат, чтобы я понял, — было видно, что парень сейчас потеряет сознание, но он явно не из тех, кого это останавливает. — И если ты полагаешь, что твои голословные угрозы меня остановят, то постараюсь выразиться на понятном тебе языке: я в рот ебал твои писки и ещё выебу твоего братика. А Верг только вышел из школы и этого разговора по душам не слышал. — Что вы, двое, тут устроили? — возмутился он голосом учителя, который застукал восьмиклассников курящими в туалете во время испанского. Баскетболист воспользовался заминкой противника и отпихнул его. — Твой конченный брат на людей кидается! — Кто бы говорил? — пресек это Вергилий, и Данте уж понадеялся, что он примет его сторону, что они пойдут смотреть документалки и жрать Принглс с паприкой, которые Верг бесконечно любил, хоть и стеснялся в этом признаваться. Зря. Юноша посмотрел на него. — А ты вообще что здесь делаешь? Тебе лучше не пересекаться с моим обществом, Данте. Я в твоё не лезу. Это называется личное пространство. — Ты не понимаешь! — начал было нефелим, но брат сделал то своё лицо, от которого замерзали лёгкие, и хотелось выть. — Я всё сказал, — это звучало буквально как «ты наказан», «плохой мальчик». Он перевел взгляд на Марка. — Это касается вас обоих, — развернулся на каблуках и даже пошёл так, как сейчас говорил: строго и возмущенно. Спортсмен повернулся к Данте, ухмыльнулся и показал фак. Озадаченность всё же отразилась у мальчика на лице, поэтому уёбок в пиджаке решил пояснить: — Он злится на тебя, а я под горячую руку попал и вообще жертва. Сейчас я его догоню, извинюсь, поделюсь, как мне жаль и как мне стыдно за то, что я так поступил, а он продолжит на тебя сердиться, я скажу, почему он прав, успокою, напою, и он мне даст. Можешь быть уверен, — и, не попрощавшись, развернулся в том же направлении, что Верг, и рванул. Очень хотелось догнать, набить ебало, порезать на мелкие кусочки, просто выстрелить вслед. Ярость клокотала в груди, как дым в лёгких, мешала вдохнуть, лизала щёки, как счастливая сука. Но всё это подавлялось желанием сдохнуть. Обида стала изнутри скрести по рёбрам в попытках их сосчитать, а Одиночество опаляло ледяным, как братский взгляд, дыханием. Так тянуло от ледяного озера на последнем кругу Ада. Данте опять всё сломал. Данте опять предали, растоптали, его разбухший труп изнасиловал мент, а санитар плюнул в лицо. Но главный предатель — сам Данте. Самый плохой. Данте истязает жертву, потому что она того заслужила. Данте так долго торчит в Лимбо, что тому просто надоело его безумие, кажется, что этот ненормальный перебил бы всех обитателей первого уровня преисподней, пытаясь напиться демонической кровью, будто это самое сладкое вино из всех, что он знал. Если бы Данте был человеком он бы умер от передоза этой ночью. Неон бил в глаза, как злейший враг, высасывал последнее из нервной системы; неон ласкового гладил по скулам, как это делала мать, и казался родным домом. Дьяволу комфортно в Аду. ЛСД насиловал мозг и когтями рейджей рвал кору, силясь добраться до шишковидной железы, ревновал к своему близнецу серотонину. Но эпифиз сам совершил харакири, когда его хозяин снова остался один. Проебал брата. Данте дрочил какой-то парень в туалете, а тот очень боялся случайно посмотреть в зеркало, боялся наконец-то увидеть своё отражение: полуразложившуюся оболочку с пустыми впадинами глазниц, сгнивший чехол, слоями отслаивающуюся кожу, за которой ничего нет. — Мне так, сука, обидно! — он не мог вспомнить, когда оказался у дома брата, и сколько раз уже пытался влезть в окно. — Я, — мальчик застонал, снова упав на спину со второго этажа, но тут же поднялся и сделал ещё попытку. — Я честно пытался тебя уберечь! — победа. — Как умею, Верг, блять! Но тебе это не надо! Я вообще никому, блять, не нужен, конечно, кому надо пустое место, создающее проблемы! — Данте плакал и тыкал в Вергилия пальцем. Тот прямо сидел за столом и, казалось, даже не моргал — превратился в статую. — Ты закончил? — сухо поинтересовался он, потому что Данте осел на пол, перестал что-либо говорить и перешел на тихий, монотонный скулёж. — Нет! В смысле, я так много хочу сказать, но у меня нет слов таких и столько. — Тогда предупреди, пожалуйста, когда закончишь, — Вергилий отвернулся к книге. Брат ещё поскулил на ковре, как побитая собака, а когда прекратил, второй нефелим чуть развернулся к нему, но не решился смотреть, а потому взгляд его был обращен к ботинку Данте. — Он мне не так уж и сильно нравился, на самом деле. Сам понимаешь, сложно в моем положении испытывать сильные чувства. Да ладно, хоть тебя бы не обманывал, он кошмарно мне нравился, — последнее предложение было самым эмоционально окрашенным предложением за последний месяц: обида, тоска, предательство, разочарование. Данте посмотрел ему в лицо. — Куда как больше, чем та девочка, если серьезно. Но дело даже не совсем в этом. Я просто чувствую себя… одноразовой перчаткой, понимаешь? Чувствую себя использованным и выброшенным. Я подумал, Боже, это же такой пустяк, может это депрессия так шутит, поэтому выпил таблеток, а потом ещё и ещё, но с каждым разом ощущения становились всё сильнее. «Я пью свои таблетки, и я всё время счастлив».^^^ Я учился, отрабатывал приемы, говорил с родителями, приготовил ужин и не ложился спать. Я решил, может, если я себя измотаю, я перестану думать о том, что меня трахнули и бросили одного. Так себя чувствуют женщины из всех этих глупых романтических комедий, когда с ними спят и потом не перезванивают? — он все же заглянул брату в глаза. — Видишь, Данте, депрессия или воспитание, или просто то, что я другой, не дают мне относится к этому как ты. Мальчик в два широких шатких шага оказался у братских ног, потёрся щекой о чужое колено и вложил во взгляд исподлобья всё своё мне так жаль. — Сколько меня не было? — Неделю. — Неделю? — Данте бы крикнул это, если бы не был истощен своими же эмоциями. — Я думал, пару часов. — От тебя пахнет кислотой и сексом, — пожал плечами Верг. — Ни капли не удивительно, что ты так потерялся. Нефелим ткнулся лицом другу в живот, а тот всё понял и запустил пальцы в чужие грязные волосы. — Хочешь, я убью его? — Данте, разумеется, сам не понял, но вложил в эту короткую фразу и во взгляд, в то, как он прильнул щекой к чужой ладони, всю преданность и всё отчаяние, всю бесконечную любовь и сопряженную с ней жестокость. И именно сейчас, большим пальцем очерчивая лезвие скулы, Вергилий понял всю власть, которую теперь имеет над этим существом. У него появился самый настоящий цепной цербер. Если он сейчас скажет «убей», Данте встанет, протрезвеет и, если Вергилию вздумается, буквально зубами прикончит каждого, на кого он укажет пальцем. Если сейчас ответит «нет», тот будет кричать, скулить, упрашивать, угрожать, но ничего не сделает. Он будет верным псом служить святыне чужой лжи и взмолит о своей бессмертной кончине.^^^^ Школьник провел указательным и средним пальцем по одному из синяков от недосыпа под глазами на тощем побитом лице, которые не заживали из-за того, что у организма были бoльшие проблемы, и понял, что на самом деле беспокоится об этом. — Это ведь ты её убил. Ты болен, Данте, — голос звучал всё так же спокойно, хотя чуть осип, будто бы это он кричал под окнами двадцать минут. — У тебя пограничное расстройство личности. Медикаментозно это не лечится, тут нужна терапия. Ты импульсивен и умираешь в одиночестве. Это подарит смерть нам обоим. Парень провел приоткрытыми губами по чужой ладони, от запястья до кончика среднего пальца, и посмотрел на брата одновременно и робко, и с гордостью, как падший ангел смотрит на Отца. Еретик, которого не хочется сжигать. — Я люблю болеть, когда рядом ты, — хрипящим, уставшим от крика голосом, с придыханием от витающего в воздухе электричества. Еретик, которого хочется поцеловать. Совершенно внезапно в преданных глазах одомашненного оборотня появляется что-то огромное, злое, присваивающее и щипает мальчишескую душонку. — Не оставляй меня одного, если хочешь жить. Или, вдруг, не хочешь, чтобы сдох я. Вергилий наконец нашёл в себе силы выдохнуть, ещё раз погладил лохматую голову и иррационально улыбнулся. — Тебе повезло, что родители уехали на аукцион в соседний штат, и никто не слышал твоих воплей, — «вопли» — слово из лексикона Данте. Прошлогодний Вергилий бы в обморок упал от такого нелитературного выражения в собственной речи. — Иди помойся, ты плохо пахнешь. И приходи спать. Парень напоследок коротко поцеловал чужую ладонь и, не без помощи стола, встал, поплелся к двери, не поинтересовавшись чистым бельем или полотенцем. Вергилий фыркнул, отвернулся к столу, взял книгу. Вдохнул. Выдохнул. Это было неправильно, но узкие, нелепые человеческие рамки не должны быть значимы для него, нефелима, не должны мешать приобретению силы и тому, чтобы эту силу распробовать, как дорогое вино перекатывая на языке чужую кровь. Он догнал брата уже в коридоре, прижался к широкой спине грудью и обхватил ладонью шею. Тот вздрогнул и напрягся, но не от желания защищаться или сопротивляться. Нет, это что-то другое. Юноша наклонился к самому чужому уху и ровным тоном сказал оскорбительное для них обоих, но очень правильно ощущающееся слово. О, Данте не обидится, и Данте всё поймет. «Фас».

***

Данте очень имел очень рассерженный вид, сидя в одних красных боксерах на незаправленной кровати в семь утра. Если он спал, то так основательно, что не просыпался минимум десять часов. Вергилий, не позволивший ему вчера лечь в чистую постель в его вонючей майке и, прости Господи, джинсах, завязывал перед зеркалом элегантный полувиндзор, время от времени позволяя себе поглядывать в отражение, как золотисто-оранжевый утренний свет путается в чужих волосах и тонет в глубине зрачков. Разрешить себе улыбаться было непозволительной роскошью, но мальчик решил, что сегодня можно. Данте это заметил и в любой другой ситуации подмигнул бы, но сейчас медленно моргнул, прикладывая все усилия, чтобы не оставить веки закрытыми, и показал брату язык. Тот не выдержал и рассмеялся. Друг подпер щеку кулаком и тоже улыбнулся. Причина, по которой человека с, очевидно, отсутствующими биологическими часами пришлось поднимать ни свет ни заря, заключалась в приёмной семье. Учебный год кончился, но олимпиадникам отдыхать некогда, поэтому несмотря ни на что приходилось подниматься, одеваться по форме и идти в школу. Заботливая maman не могла не зайти поинтересоваться, не проспал ли её отличник. Объяснить спящего в его кровати близнеца было затруднительно, так что Данте неколлективным решением был по звонку будильника поднят и засунут в шкаф. — Когда эти люди снова будут здесь? — зевнул подросток. — Часам к шести вечера, — пожал плечами Вергилий и всё-таки повернулся к брату. Смотреть на чистого, трезвого Данте было приятно, хотя говорить ему об этом совершенно не обязательно. На лице наконец-то зажили все синяки от драк и недосыпа, на шее затянулись ссадины и сошли засосы, взгляд стал яснее и здоровее. Может, он правда так обходился с собой, потому что был очень одинок или потому что пограничник, но как бы там ни было, на нормальное выздоровление им понадобится чуть больше времени. Вергилий не ходил на терапию не потому, что не мог найти человека в профессии, не потому, что пренебрежительно к этому относился и даже не по причине вообще пренебрежительного отношения к людям, а, если совсем откровенничать, из-за того, что до панических атак боялся впускать кого-то к себе в голову. Но, может, он с этим разберется. Нельзя же всю жизнь сидеть на антидепрессантах. — Вот, Верг, я же вижу, что ты тоже засыпаешь, иди сюда, и давай незабываемо проведём время, — Данте подмигнул и приглашающе развел руками. — Вздремнём. — Ну вот ты и спи, — школьник пихнул друга так, чтобы тот упал на спину. — Некоторые из нас вкладывают в своё будущее. — Спорим, ты поднимешь революцию лет через семь? — Не спорим. Данте разбудили, не обняли и не поддержали шутку. Данте, находясь в комфортных условиях, щурясь от полос солнечного света, разрезающих лицо, обиделся, как совершенно настоящая маленькая девочка. Это очень веселило. Вергилий сжалился, потрепал брата по без того взъерошенной макушке и уже развернулся к выходу из комнаты, потому что хотя бы один из них должен пользоваться дверью, когда эта туша на его, к слову, кровати мурлыкнула и вызывающе бросила вслед: «А поцеловать?», на что получила усмешку и лаконичное «спи». Пьяный брат, встречающий его после школы с некоторых пор абсолютно нормальное явление, и удивляться ему бы не стоило, если бы стрелка на дорогих наручных часах не стремилась к семи часам вечера. — Ты проснулся два часа назад, да? — спросил Вергилий. В прочем, никто из них никогда не говорил «привет». Слишком нелепо, неуместно и слишком по-человечески. — Не-а, два часа назад я пиздецки обдолбался, — он подпрыгнул. — Какого хера ты там столько торчал. — Были дела в компьютерном классе. Ещё с полминуты мальчики шли молча. Застоявшийся горячий воздух душил, несмотря на солнце, неохотно клонившееся к горизонту. А потом Данте дернул Вергилия за угол. — Смотри, че есть! — парень вытащил откуда-то из плаща банку из-под аскорбинок и потряс ей в воздухе. — Хорошо, ты собираешься нюхать мет на заднем дворе моей школы.^^^^^ — Мы собираемся. — Не знаю как ты, но я не намерен заниматься этим вообще, а тем более сейчас и здесь, — строго отрезал Вергилий, но Данте не собирался сдаваться. В нём не было той выносливости и целеустремленности, что была в Верге, но он старается. А потому резко сокращает расстоянип между собой и братом, оставляя между ними достаточно места для того, чтобы воздух служил полупроводником. Парень наклоняется к чужому уху, бьет сигаретным дымом по ноздрям и тянет «да брось». В шоке вся деревня. В прочем, если бы Вергилий не захотел, он бы этого не сделал, и всякое убеждение тут бессильно, а раз он хочет, то смысл дальше ломать комедию? Юноша выхватывает банку из чужих рук, ссыпает немного на тыльную сторону ладони, на которой непонятно откуда уже появились несколько новых ссадин. Хозяин так бессовестно эксплуатируемой руки просто упёрся макушкой в стену и теперь жарко дышит в шею. Казалось у него в груди развернулся компактный классический Ад, и воздух греют костры под котлами и крики грешников, обжигающихся о местную атмосферу. Вергилий придвигается так, чтобы чужой нос касался его шеи, потому что касание рук, имеющее практическую цель, кажется ему незначительным, маленьким, недостаточным. А брат задушено рассмеялся и затянулся сигаретой, которою держал в другой руке, опаляя жаром тлеющей бумаги тонкую кожу ключицы, будто бы робко показывающуюся из-за белой ткани рубашки и синей — расслабленного галстука. С волками жить — по-волчьи выть. Это бы рано или поздно случилось, а ещё было интересно. Данте отодвинулся и посмотрел на друга, стирающего излишки порошка с носа. — Ну как? — снова на ухо, только теперь это ощущалось острее. — Ты поэтому постоянно хочешь драться? Потому что под наркотиками? Будоражит. — Метамфетамин — не наркотик. — Расскажешь это офицерам полиции, которые будут пинать нас в живот, — шутит Вергилий, но брату почему-то не смешно. — Никто не будет тебя пиздить, — Данте опёрся локтем освобожденной руки о стену, поддел носом прядь волос. Верг должен чувствовать себя в ловушке, мет заставляет хотеть бегать, драться и заниматься сексом, но он оставался стоять, прижатый к стене миллиардами килопарсек между телами, и вцепился в плечи, прикрытые красной и черной кожей. — Тем более менты. — А если их будет много? — поинтересовался слишком торопливо. — Я пущу пулю в лоб каждому. — Я тоже воин. — Тогда я хочу чувствовать твою спину, отбиваясь от демонов с когтями или от демонов с погонами. Это звучало так, как надо. Данте был в каждом микрометре, заполнял собой пустоту между каждыми атомами пространства, с воздухом проникал внутрь, затекал в уши и в нос, просачивался в зрачки, стремившиеся по размерам к Луне в масштабе один к одному. Метамфетамин колол мозг тысячей игл, статическое напряжение в сотни килокулон щипало кожу. Вергилий приоткрыл рот, а когда сигарета, зажатая чужими пальцами у самого края фильтра, оказалась у него в губах, ему показалось, что люди так друг друга не понимают. Парень выдохнул остатки дыма, и брат тут же приблизился к его лицу, чтобы снова их вдохнуть, будто яд при пропускании через легкие становится слаще. Температура уголка сигареты четыреста-семьсот градусов Цельсия. Никотин кипит при двухста сорока шести градусах. А температура губ Данте как в ядре молодой звезды, под десятки тысяч, не хватит никакого градусника. А от Верга нещадно пасёт силой. Верг зажат между кирпичной стеной и сильным телом, но лицо у него такое, будто он сейчас щелкнет пальцем, и рухнет и эта стена, и Данте, у которого без того подкашиваются ноги, и Вселенная ужмется в каплю пота на виске. Мет заставляет сердце биться о ребра, как оппозиционера, пойманного в тиски «правосудия», но от мальчика веет льдом, готовым убивать. Они всё ещё не соприкасаются ни молекулой тела, даже между подошвами ботинок остаются сантиметры. Данте наклонился так близко, насколько это вообще возможно. Данте не делился сигаретами, но сейчас было не жалко ни никотин, ни кислород, и если Верг хотел отнять их все, то пусть забирает. До чужих шершавых, потрескавшихся губ оставался выдох. Школьник поднял на брата спокойный, разве что слегка затуманенный взгляд. Между лицами постирались сверхкластеры галактик и войды Вселенной.* — Хороший мальчик, — Вергилия это кошмарно веселит, он чувствует власть, чувствует силу — свою и чужую; не должен, но участвует, как у Данте дрожат колени от похвалы, и слышит, как подгибаются пальцы под кожей ботинок. Впрочем, тот её заслуживал: будь на месте Данте кто-нибудь другой, на нем бы давно не было штанов. Он сам тянется за поцелуем и не то, чтобы удивлен, просто иррационально приятно, что Данте судорожно цепляется за швы и трещины на стене, приоткрывает рот и только потом давит на нижнюю губу языком, углубляет поцелуй. Данте чувствует свой опыт и едва заметное, подавляемое смущение брата, и это бьет по мозгам хлеще, чем мет, заставляет наконец-то вжать Верга в стену, заставляет залезть под рубашку, заставляет целовать, пока перед глазами не запляшут далекие огоньки коктейлей Молотова и с силой качнуть бёдрами, вплавляясь в чужое тело. Вергилию, если честно, очень нравилось цепляться руками за кожу плаща, чувствуя, как чуть разомкнутые губы движутся вдоль сонной артерии от ключицы до впадины под ухом, и понимать, что они оба держатся в вертикальном положении за счет природного упорства, крепкой стены пристройки и усталостных напряжений. Но так дела не делаются, поэтому подросток обнимает чужую шею, кусает ушной хрящ, лезет под майку и, вкладывая минимум треть своих сил, держа за поясницу не даёт жаркому мальчишескому телу отодвинуться ни на микрометр. — Мамка будет ругаться, — смеется Данте в зацелованные губы. Вергилий всё ещё держит его за спину, но пихает в грудь, чтобы вопросительно окинуть взглядом лицо. — От тебя пасёт дымом, как от туалета в клубе. — тот только закатил глаза и снова поцеловал. Данте делает ещё одно движение бёдрами и они синхронно судорожно выдыхают. Поэтому юноша делает это снова. Рука с живота опускается на ремень и Верг возражает. — Ты не можешь, — поцелуй. — Не можешь дрочить мне, — ещё. — На заднем дворе школы. — Ставишь мне рамки? — Бросаю вызов.

***

Данте куда как решительнее Вергилия просто потому, что не умеет думать о том, что произойдет через пару секунд и потому, что, пусть, что не понимает, думает глубоко. Глубже, чем требовалось бы. Как говорится, «Вы не глупы, Вы альтернативно гениальны». Вся одежда Верга жесткая и строгая, подогнанная по фигуре и не вяжется с рваными майками Данте за полдоллара, заляпанными грязью берцами и кровью — плащом. А еще она совершенно не подходила к сегодняшней вечеринке. Поэтому последний бросает в брата новые-поношенные шмотки и только потом влезает в окно. — Ты охуеешь, — громко шепчет он, — но я их купил. — На краденные деньги? — Я быстро и эффективно перекромсал стаю волков у фермы недалеко за городом, а её хозяин отсыпал мне неплохо бабла. — Поэтому вместо одной хорошей куртки, чтобы не умереть зимой, ты скупил весь секонд-хенд? — мальчик садится на кровати и накидывает одеяло себе на плечи, попутно критически оглядывая вещи. Электронные часы на столе показывали четыре пятьдесят восемь утра, а за спиной Данте занимался рассвет. — Это для тебя. — Что? — У тебя есть ровно полтора часа, чтобы встать и одеть это. — Надеть. — Что? — Ничего, — он лёг обратно и подтянул покрывало к подбородку. Из открытого окна тянуло утренней прохладой, тем её типом, который обещает противный моросящий дождь и плюс пятнадцать на шкале термометра. — Я не собираюсь это надевать. И до семи вставать тоже, а потом думаю пойти потренироваться с Ямато на развалины. Вы с Ребеллионом можете к нам присоединиться. — Почему? — мальчишка звучал обижено. Вергилий вздохнул и снова сел. Почти вся одежда была ему велика, как будто Данте выбирал её на себя или вообще не смотрел на размер. — Ладно. Хорошо, — нефелим выбрал случайную тряпку из кучи на своей кровати. — Зауженные джинсовые брюки, относительно мой размер, спасибо за это, синего цвета. Хотя бы с цветом угадал, но узкие джинсы это твоя прерогатива, — аккуратно сложил, вынул следующую. — Я думаю, что толстовки выглядят нелепо. Черная джинсовая куртка на синюю толстовку. И то, и другое мне заметно велико, — он посмотрел на черную тонкую водолазку, один рукав которой свешивался с края, и улыбнулся краешком губ. — А вот эту можно оставить. Спасибо. Данте о чем-то подумал пару секунд, покусал губу, а потом кивнул сам себе и направился к кровати. — Стоп, — голос Верга был хриплым со сна, но не менее строгим, прохладным и приказным, чем обычно. Парень остановился. — Ты в этом, — он ткнул пальцем в джинсы, — убиваешь демонов, этим, — в ботинки, — полируешь грязные полы клубов, а это, — теперь к критике готовился любимый великоватый плащ, который Вергилию тоже нравился, но тот не собирался в этом признаваться. — Кладешь на грязные крыши гаражей, когда ночуешь на улице. А я сплю в этой постели и намного лучше знаком с гигиеной и микробиологией, понимаешь? — Я без трусов. — Это просто кошмарно негигиенично, но я не очень сильно удивлен. Если стесняешься, я отвернусь. — Да ты че, кент, я не стесняюсь, лишь бы ты не стеснялся. Очень хотелось сказать «просто разденься и ляг уже», но делать он этого не будет. Так же, как не будет говорить «обними меня» или… или другие вещи, доказывающее его особую уязвимость. В прочем, Данте не нужно было получать информацию вербально. Он просто чувствовал то же самое. Данте как всегда оказался горячим, мышцы перекатывались под кожей, будто специально для того, чтобы провести по ним кончиками пальцев или — острые мальчишеские скулы заливал румянец при мысли об этом — языком. Данте жарко и влажно дышал на ухо, злостно делая вид, что спит, но от него явно пахло чем-то, что мешает спать, а сердце так клокотало в одной грудной клетке, что его биение продолжалось в другой. Парень приоткрыл один глаз. — А ты на меня смотришь, — самодовольно заметил он. Вергилий и не пытался отвести взгляд. — Красивый? — Ну, глаза один в один как у меня, нос тоже такой, да и губы, целом, такие же. Так что да, думаю красивый. — Да иди в жопу, — смеется подросток и кладет щёку на бледную грудь. Вергилий уже на уровне рефлексов треплет без того разлохмаченные волосы. Данте почти буквально мурлычет, Данте целует ладонь, Данте с довольным лицом облизывает указательный и средний палец. — Нет, — юноша закрывает чуть покрасневшее лицо рукой. — Ты не можешь контролировать меня с помощью секса. Этим должен заниматься я. — Почему это ещё? — Потому что ты любишь секс, — и потому, что ты любишь меня. — После оргазма я буду в хорошем настроении и податливым, как пластилин, так что ты сможешь заставить меня надеть свои вещи и пойти с тобой, куда тебе нужно. Это ведь твой план. — Э, пока ты не сказал, не был. Блять, Верг, «податливым, как пластилин»? Ты хоть раз в зеркале себя видел? — Что ты имеешь в виду? — Мне иногда кажется, что самый мягкий ты равен какому-нибудь там ультрасверхнахуйпрочному виду стали, — было приятно. Он погладил брата по бритому виску, вкладывая все силы в то, чтобы не улыбнуться. Данте провёл языком по впадине на груди и спустился ниже, уходя головой под одеяло. Вергилий поднял край и посмотрел на парня. — Серьезно собираешься это сделать? — в ответ на него посмотрели два будто бы едва светящихся, как у кошки, глаза. — Можешь попробовать меня остановить, — Данте укусил его подвздошную косточку, не разрывая зрительный контакт, поэтому Вергилий вздохнул, отпустил одеяло и, прикрыв глаза, сложил руки на груди. В прочем, через несколько секунд они ему понадобились, чтобы зажать рот и прикрыть резко раскрасневшееся лицо. Если говорить честно, то это было не так плохо, как могло бы быть. Одежда была чистой, приятно ощущалась на коже, и гармонично сочеталась по цвету. Данте заставил его надеть кроссовки и, на самом деле, это было удобно. Однако Вергилия не покидала мысль, что он похож на флаг Эстонии. Ни о чем из этого брату знать не обязательно, так что мальчик упорно делал недовольное лицо. — Это здание ратуши, — констатировал нефелим, оглядываясь по сторонам. — Ты привел меня к зданию ратуши, и тут полно народу в девять утра. Ты не говорил мне, куда мы идем, потому что я бы отказался идти на митинг, и сейчас я здесь, потому что мне было интересно, что за шутку юмора ты выкинешь на этот раз. А ещё он несанкционированный, я ведь прав? Данте посмотрел на него слегка изумленно и совершенно, абсолютно точно капитулирующе. — Знаешь, вон тот чел, — Данте ткнул на высокого — выше каждого из них — парня в сером пальто с кучей каких-то рисунков и нашивок, который разговаривал с зеленоволосой девочкой, держащей плакаты. — Он охуительно умный, почти как ты. Он организовал всю эту сегодняшнюю тусу. Вам будет о чем языками почесать. Мы с ним те ещё кореша, я его с одиннадцати лет знаю. Всё, щас пиздеть будет, слушай, тебе понравится. Правда в том, что Вергилию не было никакого интереса до наркотиков: не употребляет, не собирается и не считает нужным. Но парень в пальто, пачкающий берцами мусорный бак говорил правильные вещи. Воздух пах нигилизмом и травой. Как Данте. И Вергилий понял, что на контейнере для мусора должен стоять он. Мальчик и не заметил как сам, будто под нейростимулятором, оскалился, стал выкрикивать лозунги, потому что он даже не человек, потому что ублюдки, возомнившие себя лучшими, чем он, не смеют ему указывать, потому что никто не должен вытирать о людей ноги. И, разумеется, он не заметил, что брат смеется и смотрит на него. Верг прыгает на месте, Верг поддакивает и просто вопит, Верг безумный ученый, которому наконец подсказали, куда идти, Фауст, дождавшийся Мефистофеля, который его погубит, но даст ответы. Теперь Верг вцепится а это руками и ногами, как умеет только он, несмотря на страх ожоги продолжать пихать руки в огонь, если там лежит монета, которая ему не нужна, но которую он хочет. Данте прыгает под пули, потому что ебанутый и хочет умереть, Верг — потому что умён и хочет, чтобы жизнь имела смысл. Чувствовать синхронизацию бесконечно приятно. Вергилий не идейный, Вергилий хочет, чтобы всё было по совести, а потому не сопротивляется при разгоне, но Данте держит его за руку и вопит, когда его скручивают и бросают без того нездоровым лицом на асфальт. «Это мой выбор! Это мой наркотик! Это моя свобода! Я не хочу от неё отказываться!»** Бросить брата сейчас означало бы только спастись. Он не будет злиться, будучи преданным, не будет себя таковым чувствовать, но Вергилий не будет очередным человеком, который оставит его. В конце концов это ведь и его выбор, и его свобода. Они наведут порядок, даже если сейчас их задержат его «стражи». Данте просыпается на остром плече, укрытом джинсовой тканью. — Первый раз в участке? — смеется. — Почему мы не в камере и где мент? — Я сказал, что мы будем сотрудничать и попросил воды для тебя. — Нахуя? — Она помогает регенерации. Подросток окинул взглядом чужое лицо. — А ты воды уже выпил, ЗОЖник ебучий? — Данте ворчал от ссадин и отходняка. Это было скорее забавно, чем раздражающе. Не хотелось применять это слово, но Вергилий едва заметно дернул уголком губы и подумал «милый». — Меня не били. — Ну и хорошо. Стоять, чего? — наручники больно впились в запястья сцепленных за спиной рук. Откровенно говоря, нефелима таким не удержишь, но лишний раз выебываться сейчас может быть чревато. — Не сопротивлялся при задержании. — Пиздец ты лайфхакер. Оба мальчика рассмеялись. — Не уверен, что целесообразно веселиться в вашем положении, детки, — мент поставил на стол рядом с Вергом бутылку негазированной воды. Юноша свободной рукой взял её, а прикованной к столу принялся откручивать крышку. Невероятное количество свободы для задержанного на несанкционированном митинге в поддержку легализации некоторых видов наркотиков. Данте чувствовал себя унизительно, но пил. — Ладно этот, — мужчина кивнул на побитого подростка, и тот едва сдержался, чтобы не плюнуть ему в морду. — Его полгорода знает, террориста. Ты-то куда? Вергилий покосился на брата и глубоко вдохнул. Его место не на мусорном баке перед толпой обдолбанных подростков. Его место за трибуной, на экранах телевизоров, на устах людей, которые устали чувствовать себя грязью под чужими ногами. Им нужна риторика. А для тех, кто топчет, у него есть любимый цепной оборотень. Одомашненный волк, который беспрекословно верит ему и в него. — Понимаете, сэр, — школьник делает глоток воды и говорит как обычно: ровно, спокойно и строго, как стрелки безупречно выглаженных брюк. — Если мы обратимся к определению слова «наркотики»…