Замурованная комната

В репетиционном зале их было лишь трое: тренер и они двое, двое друзей, которые связали друг друга узами дружбы ровно столько же лет назад, сколько впервые сделали неуверенные движения в стенах своего зала. Они оба принадлежат к редчайшему типу людей, они — те самые безусловные победители, которые выполняют всё максимально педантично, безупречно настолько, что ни одно их выступление не обходится без восторженных возгласов со стороны зала. Что он, сидящий на скамье, что она, повторяющая свою программу с тренером — они оба относятся к одному типу, а значит являются негласными соперниками. Однако, кто бы что ни говорил, он так не считал. Он наблюдал за каждым её выступлением, зная её номер наизусть, он прокручивал каждое движение в голове, с замиранием сердца следя за наиболее проблемными местами. Да, ведь даже у таких как она таковые есть, и может они и ничего не изменят, ни на шаг не отдалят её от победы, но он знал, что возможная оплошность расстроит её. Поэтому он не позволял себе упустить ни одной детали. Итоги каждого соревнования приводили его в искреннюю радость, особенно если победа доставалась ей. Ведь он хорошо знал её непримиримую к поражениям натуру, понимал, что она не сможет порадоваться его победе в соревновании между ними. И это совсем не обижало его. Он сам не знал, почему. Может потому, что это было для него не в приоритете. По-настоящему была важна её искренность. В последнее время той не было. Он очень любил её за любую эмоцию. Радость, обида, любое колкое или нежное слово — всё было ему отрадой, потому что и в этом плане она отличалась от других. Она была несдержанна, не умела скрывать истинных эмоций. Она была открытой, ибо закрыться попросту не могла, словно комната без дверей. И особо сильное проявление все её эмоции получали в танце. Ей иногда было трудно понять их, но каждый раз она старалась вникнуть в суть, стать частью истории. Она всегда пропускала ту через себя, и необходимые чувства рано или поздно брали над ней верх. Так было всегда, от этого она уставала больше остальных, невольно засыпала на его плече, когда они ехали домой. Но в последнее время она не была в изнеможении, нужды в его плече словно уже не было. Он не понимал, в чём причина, поэтому всё больше следил за ней во время репетиций. Её новая программа была сложнее любой ранее поставленной. И в техническом, и в эмоциональном плане. Идея заключалась во взрослении. Её героиня прощалась со своим детством, чтобы в итоге встретить и принять новую себя. В этом танце было всё: и плавные движения, и прыжки, и повороты. И непонимание, и боль, и принятие. И если у неё это получится, то это будет лучшая её работа. После пары наставлений тренера она приняла нужную позицию. Зазвучала музыка, действие началось. Если бы тут был ещё какой-нибудь зритель, он бы обомлел: как отточено каждое движение, как плавно движутся её руки. Кто-то бы сравнил их с волной, с листом, что дрожит от дуновения ветра. Однако, они скорее были подобны самому ветру. Она была невообразимо правильна. Идеальна. Если бы художник хотел запечатлеть её на холсте, если бы фотограф решил в этот миг сделать снимок… она бы оставалось прекрасной в любой момент действия, она была бы правильна, была бы тем идеалом, за которым вечно гонится человечество. Без лишней скромности, она была бы лучшим божьим творением. Им она и являлась сейчас. Он взглянул на тренера. По улыбке на его лице было ясно, что тот доволен. Учителя удовлетворяли и точные движения, и отражаемые в них эмоции. Да, она была достаточно эмоциональна. Он обращал на это особое внимание. Очень натурально выглядел испуг, боль и всё остальное. Напряжение в нём росло по мере приближения финала. Музыка, будучи главой всего действия, выдавала последние аккорды. Он напевал те про себя, не сводя глаз с неё, медленно принимавшей последнюю позу. Легкая дрожь в поднятых пальцах, тишина — и она застыла, словно живое изваяние. А затем… Спокойно вернулась к жизни. Вышла из образа, будто сбежала вниз по лестнице по какому-то неизвестному велению. Он был в недоумении. На её лице всегда, всегда выделялись красные щеки, грудь вздымалась от переполняющей тяжести. В первую очередь, душевной. Сейчас же ей хватило буквально пару секунд, чтобы прийти в себя. После выступления она обычно не представляла из себя ничего, кроме усталости и немого вопроса: «я справилась?». Сейчас же она была ничуть не менее эмоциональна, чем в танце. Весёлый прищур глаз говорил о её уверенности в себе. Она улыбается, довольная своей работой, начинает разговор с тренером. Он же остолбенел, он в непонимании. Через пару минут, когда они уйдут переодеваться к выступлению, его охватит жуткое негодование и тоска, сравнимая с тоской человека, который утратил нечто важное. Какое-то время они не видели друг друга. Встретились они уже лишь за кулисами. Она была не столько в волнении, сколько в нетерпении от ожидания. Он уже встречал такую же эмоцию на её лице в повседневной жизни. И теперь, сопоставляя эти две эмоции, он понимал, какой искусственной она была сейчас. Она, может быть, даже сама этого не понимала. Его сердце невольно заныло. Они встретились взглядами, как это случалось и раньше, и он решил говорить с ней без лишних формальностей. — Послушай, — начал он, — со мной ты можешь быть искренней. Я знаю, ты приложила очень много усилий, чтобы прийти к совершенству… но что это было? Она в недоумении подняла брови, на что он лишь вздохнул. — Нет, ты была прекрасна. Но ты сделала это не так, как делала обычно. — Я была достаточно эмоциональна? — Но не достаточно искренна. Судя по всему, она ожидала услышать нечто другое, ведь уже хотела было что-то ответить. Но от услышанного она растерялась на долю секунды. Её взгляд побродил немного по полу, прежде чем вновь поднялся. На лице вновь появилась улыбка, от которой ему стало противно. — Я поняла для себя одну вещь, — с этими словами она взяла его за руки, и их взгляды встретились в очередной раз. Он заметил в её глазах прежнее нетерпение и некое открытие, которым она по-детски восхищалась и желала поделиться. — Я эмоциональна в танце. И мой зритель это видит. По лицу, по движению рук, ног, понимаешь? Но его сейчас интересовало нечто иное. Он что-то высматривал в её глазах. Очертание того дверного проёма её души, что делал её такой жертвенной и особенной. — Зрителю этого достаточно. Он любит мой танец. Он мной восхищается. А значит мне ни к чему пропускать всё через себя, когда я могу сделать вид! Он неожиданно нахмурился и сделал шаг назад. На её лице отразилось недоумение. А он уже всё для себя понял, и смог лишь пожелать ей удачи на выступлении. Как он был рад, что она не смогла мучить его долгим взглядом: вскоре её вызвали на сцену. Она была готова к танцу, а зритель приготовился к просмотру её истории, которая никогда не случалась, которая была добита её актерской игрой. Её безучастность в происходящем, кажется, замечал только он, все остальные были обмануты лживыми эмоциями, приправленными самоуверенностью и её безусловным профессионализмом. Теперь она лишь рассказывала историю, на которую смотрела со стороны, но которую никогда не проживала. Он наблюдал за этим, и может не был достаточно эмоциональным, но был явно более искренним, чем она. Его непонимание и досада возрастали, и он знал, чувствовал, что мысль об утраченном не отпустит, будет выжимать соки весь вечер и последующие вечера. Он утратил её. Утратил уникальную и в искусстве, и в жизни. Он словно… хоронил её. И плакал, стоя за кулисами, точно на похоронах. Покуда зал разрывался от восторженных аплодисментов, он скорбел о замурованной комнате, которая больше не захочет прожить чужую историю.