insomnia

      – Хен, это ты? – Орет Хоуп со стороны кухни. – Ты купил клубничный джем, как я просил? Ты ведь не забыл, да? Намджун, серьезно, если ты забыл, я...       Намджун молчит, шурша одеждой где-то в прихожей. Шуршит отчего-то так долго, что Хоуп сначала ждет его, насколько может в своем положении, но очень быстро сдается и идет в наступление. Вид у него растрепанный и немного нервный, словно весь мир вот-вот выйдет из-под его неустанного контроля, и наступит конец света. В прочем, такое с ним случается нечасто. Все-таки Хоуп слишком ответственный.       Но в тот день все пошло не так с самого утра. Началось все с того, что в этот раз собраться было решено у Намджуна. И это стало ударом для Хосока. Потому что – готовить на чужой кухне выше его сил. Но раз уж в его квартире шел ремонт, делать было нечего. Лучше уж квартира Мона, чем чья-то еще.       Вторым ударом стало отсутствие в любимом магазине клубничного джема для «Вкуса путешествий». Так он ее называл. Свою фирменную пиццу с вареньем, беконом и пряностями. Сочетание странно, верно? Но это только на первый взгляд. Стоит только откусить кусочек, как пицца тут же попадет в ваш список любимых блюд. Но учите, это произойдет только в том случае, если ее готовил Хосок. Другим доверять готовку небезопасно. По крайней мере, не в этой жизни. Не с этими «другими». Эти другие могут испортить даже рамён.       К счастью, доверить им срочную доставку продуктов вполне реально.       – Намджун, умоляю, скажи, что ты все купил... – надрывающимся голосом просит Хосок, выходя в чужой просторный коридор, но наткнувшись на два полных пакета с едой, стоящие у ног незнакомого мальчишки, тут же меняется в настроении. – Намджун, да ты просто находка! Я знал, что можно на тебя положиться!       – Это была не моя идея, а его, – кивает Мон в сторону незнакомца.       – Все было совсем не так... – мальчишка смущенно опускает глаза на свои разноцветные носки, понижает голос. – Зачем ты обманываешь, хен? Это же все ты...       Хосок поднимает на него глаза, и те невольно округляются до размеров блюдца.       – О, ты ведь...       – Да, это Чимин, я про него рассказывал, – обрывает Хоупа Намджун, и прежде чем Хосок успевает что-то еще сказать, кладет руку на чужое плечо. Чиминово плечо. – Хосок. Полегче, понял? Не наседай на него в первый же день.       – Ну что за прелесть, – Хосок лыбится во все тридцать два и тянет руку, на которой белым отпечатком осталась недавно использованная мука, – я Джей-хоуп. Ты пьешь?       – А-ага, чуть-чуть, – Чимин неуверенно жмет чужую протянутую ладонь, с ужасом отметив про себя, какая же она все-таки огромная по сравнению с его собственной. Хотя ничего нового. О муке он даже не думает.       – Все будет хорошо, – подбадривает его шепотом Намджун, когда Хосок, вспомнив про брошенный на кухне миндальный торт, оставляет их одних, – не переживай.       Но назвать то, что происходит внутри квартиры, спустя всего лишь пару часов после прибытия всех приглашенных гостей «хорошо» ни у одного адекватного человека в трезвом уме не получится. Собственно из трезвых здесь только Чимин и как минимум потому, что «я пью только чуть-чуть» и «я не могу, Намджун-хен уже пьяный, кто за ним смотреть будет?».       О том, что Намджуну уже действительно хватит, говорит разбитая кружка и тупая улыбка паркетному полу, на котором красиво расплескалось золотистое пиво: «Чимин-а, смотри, там в луже тоже яяяяяя. И здесь яяяя. И там – яяяя. Я вееездеее». Чимин пытается его поднять, но Мон удачно усаживается сам и ловко выхватывает у Чонгука джойстик от плейстейшена. На экране любимый, заезженный марио.       – Вот если в этот раз ты меня выиграешь, – заявляет Тэхен и пьяно икает, пытаясь пальцем грозно указать на Намджуна, но выходит у него так себе, и палец едва не попадает в глаз сидящему рядом Гуку, – я завтра притащу тебе суши. Слово даю!       – Слушай, Джин-хен... А кто это там, на диване? – спрашивает Чимин через полчаса, после того, как Тэхен все-таки обреченно проигрывает Намджуну, который явно намного пьянее его самого, и кивает в сторону. Как бы ужасно это ни звучало, но о том, что в квартире их больше шести, Чимин осознает не сразу. Словно опьянение и вправду передается по воздуху.       – А, это Юнги-хен. У него нарколепсия*, – будничным тоном заявляет Сокджин и кидает в рот несколько орешков. Из них всех он второй по трезвости после Чимина, и это как нельзя кстати, – не обращай внимания, он всегда такой.       – А, понятно, – невнятно бормочет Чимин, как будто всерьез понимает. Ну нарколепсия и нарколепсия, подумаешь, со всеми иногда бывает. Что тут такого?       «Со всеми иногда бывает. Он всегда такой», – повторяет себе Чимин, прокручивая слова Сокджина в голове, и глупо кивает сам себе. «А, понятно». «Понятно».       Понятно, но отвести взгляд от свернувшегося калачиком в углу старого, потрепанного намджунова дивана тела, завернутого в черную широкую толстовку, как-то не выходит.       К четырем утра все начинают расползаться по домам. Тэхен виснет на Сокджине, пьяно целуя того в щеку и горячо дыша на ухо: «Блин, хен, ик какой же ты ик все-таки ик классный», а Хоуп обещает дотащить полуживого Чонгука до общаги.       – Хен, я останусь у тебя? – неуверенно спрашивает Чимин, провожая ребят у двери.       – Конечно, Чимини, мог и не спрашивать.       Намджун как-то резко трезвеет, облокачиваясь на дверной косяк, и смотрит пристально в чужие глаза. Из-за чего Чимин вдруг весь бледнеет. За четыре месяца это для них обоих впервые. Оставаться практически наедине. Становиться ближе. И уж подавно – спать в одной кровати. И плевать, что Намджун в итоге уже через минуту снова принял свой пьяно-неуклюжий вид и, вернувшись в комнату, вместо Чимина загреб в объятия подушку, с которой в итоге и уснул. А вот Чимин до самого утра так и не смог сомкнуть глаз. Мысли были слишком громкими. Слишком тихим было дыхание «тела» на диване в соседней комнате.       В половину первого Намджун мастерски исчезает из кровати, оставив на всякий случай сообщение Чимину в какао: «Проклятый глав.ред. Не теряй, буду вечером».        «Окей. Ты в норме?» – набирает в ответ Чимин и плетется на кухню.       После вчерашней попойки мины оказались повсюду. Чимин не то чтобы повернут на чистоте, но до сих пор было как-то неловко. Перед «телом», которое спросонья точно придет в неописуемый восторг, попытавшись сползти с дивана, и, не дай бог, порежет ноги о разбитые бутылки. Слишком возбужденным вчера был Чонгуком, возомнивший себя суперменом. Из всех бутылок целой осталась только одна – та, что, перевернувшись в воздухе, наконец-то приземлилась как надо.       – Намджун уехал?       У «тела» оказался хриплый низкий голос и лохматые сине-черные волосы, явившиеся на свет из-под сползшего капюшона.       – О, – глупо роняет Чимин, сжав в руке мусорный мешок, – да, – тушуется, неловко, блин, – его на работу вызвали. Извини, если разбудил.       – Скорее спасибо, что разбудил, – поправляет его «тело».       Чимин тормозит. А потом мысленно бьет себя по лбу: "Точно, нарколепсия». Хотя понятия не имеет, что под этим пресловутым «нарколепсия» все понимают. Сам он не понимает ровно ничего.       Тело его размышлений не слышит. Тело встает с дивана и благополучно добирается до ванной, нигде не подорвавшись.       «Вау», – думает Чимин и идет варить кофе. На всякий случай две чашки.       – Я не знал, какой кофе ты любишь, поэтому... вот.       Парень падает на стул перед Чимином и, взяв в руки серую пузатую кружку, нюхает кофе. Прямо, как кот. Осторожно и медленно. Мелкие капли воды с его иссиня-черных волос падают прямо в черную горячую жидкость.       – Класс. Спасибо, – делает глоток, – ты же Чимин? Я Юнги.       – Да. Очень приятно, – на автомате, почти не смотря на собеседника. Чимину отчего-то становится неловко, и взгляд как-то сам уходит куда-то в сторону. Куда угодно, лишь бы не смотреть на чужие тонкие пальцы на графитовой кружке. У самого Чимина пальцы короткие и пухлые, и эта разница как-то резко бьет по глазам, – тебе хен рассказывал?       – Ага, все уши прожужжал.       Намджун-то прожужжал. Всем. Кому попало прожужжал и ушел в закат. А у Чимина уши теперь горят. И взгляд все никак не найдет себе постоянное место жительства.       – Да не парься. Ты милый.       «Ты тоже», – внезапно ловит себя на мысли Чимин, а потом со стыдом вспоминает про Намджуна, от которого уже четыре часа ничего не слышно, и который как-то незаметно, непривычно выпал из его головы.       – Ну и мудак же твой босс! Не представляю, как ты выдержал этот день с похмелья!       Чимин злится. На босса-мудака. На себя мудака, который чуть не предал Намджуна. Пусть даже мысленно. Пусть даже на одну миллиардную долю секунды. Он ходит по комнате, как заведенный, и нервно кусает нижнюю губу.       – Да плевать на босса, – устало говорит Намджун и протягивает руки, – иди лучше сюда, пока у тебя кровь не пошла.       Джун тянет податливого и виноватого Чимина себе на колени и утыкается носом в его шею. Щекотно, но Чимин молчит и гладит его по волосам. Медленно, трепетно. Почти как в первый раз. У Намджуна пшеничные, мягкие прядки, и Чимину нравится зарываться в них пальцами. Представлять, что они – маленькое поле с золотистыми колосьями. Его личное маленькое поле, о котором никто не знает.       – Хен, ты же знаешь, что я очень люблю тебя?       Он не собирался это спрашивать. Он уверен в Джуне. Он знает, что тот никогда бы не стал сомневаться в Чимине. Чего больше не скажешь о нем самом.       У Намджуна спокойный голос, умиротворяющий, надежный. Весь Намджун – само спокойствие и уверенность. Что все будет хорошо, как бы хреново ни было. И Чимин снова поддается его влиянию. Зарывается лицом в пшеничное поле, пахнущее яблочным шампунем. В поле, в котором никогда не будет Мин Юнги.       – Знаю, и я тебя тоже.       Намджун отвозит Чимина домой на следующее утро. Пьет с его матерью ячменный чай, играет с собакой, смеется над чем-то. А через несколько дней снова привозит Чимина обратно. А потом еще раз. И еще, и еще.       Чимин гармонично вписывается в квартиру Намджуна. Уютно лежит с ним на диване, пока фоном крутится какой-то очередной сериал от нетфликса. Классно варит какао. Ему даже тот фартук, что был на Хоупе, объективно смотрится лучше. А еще он улыбается ярко. Не как Хоуп, Джин, Тэхен и Гук, а как-то по своему. Очаровательно по-детски. Особенно в те минуты, когда Намджун утыкается в ноут по работе, а Чимин тихо сидит и читает очередную прихваченную из дома книжку. Наверное, опять перечитывает что-то из старого. Заезженного, любимого.       Чимин комфортный – это Намджун понял еще с первой встречи. Маленький мальчик с глазами-полумесяцами, когда смеется, и с самыми милыми руками в мире. О таких, как он, хочется заботиться, а не ломать. Поэтому, когда однажды ночью Чимин просит Намджуна остановится, потому что: «Прости, я так не могу... Юнги-хен же в соседней комнате...», Намджун не настаивает на большем и лишь невесомо целует Чимина в губы.       К тому, что Юнги периодически живет у Намджуна, Чимин почти привыкает. Где-то внешне – привыкает. Потому что он взрослый и понимает, теперь понимает, что нарколепсия – это не просто поспать больше, чем обычно. А как минимум про засыпание во всех подходящих и не подходящих местах, а как максимум – про сильную головную боль, хроническую усталость и приступы галлюцинаций, если ты все-таки решил взять и не поспать, когда так хотелось. Поэтому Юнги жил у всех. По чуть-чуть. К чьему дому оказывалась ближе его дорога из универа, с работы или магазина, тот и пускал его к себе.       Где-то внешне Чимин привыкал, где-то внутренне – Чимин ломался.       – Юнги-хен спит?       Чимин вешает куртку в шкаф и ставит на кухонный стол подарочный торт с шоколадом и клубникой.       – Или спит, или опять пишет, – буднично отвечает Намджун и включает электрический чайник.       – Пишет?       – Ну да, музыку. Он музыкант. Я не говорил?       Чимин качает головой. Не сказать, что ему много рассказывали о Юнги, но на секунду ему показалось неправильным, что никто не сказал ему о такой важной вещи. Потому что, это же: «Вау». Не каждый может взять и написать музыку.       – Может сходить проверить его? Сегодня все-таки твой день рождения. Некрасиво будет его не позвать.       – Мини... – Намджун тяжело вздыхает и садится напротив Чимина. – Юнги-хен, он... Сам по себе, понимаешь? Мы хоть и знаем друг друга давно, даже живем периодически вместе, но у него своя жизнь, в которую мы не имеем права вмешиваться. У него итак всегда мало времени.       Чимин прежде об этом не задумывался. Все-таки пробелы в знаниях у него еще остались. И осознание, что для Юнги, возможно, повседневная жизнь это не совсем то же самое, что для всех остальных, и для него, Чимина в том числе, оказалось слишком шокирующим. Словно Намджун только что выпалил, будто у Юнги рак на четвертой стадии, и окружающим остается только дать ему спокойно умереть.       Чимин не хотел, чтобы Юнги умирал. Ни в каком виде. Поэтому решил, что если для Юнги жизнь – это постоянная борьба со временем за такие простые вещи, как еда, работа, встреча с семьей и друзьями и еще многие-многие мелочи, на которые мы обычно даже не обращаем внимания, то он не станет ему мешать. Таков был план.       А потом Намджун как-то уехал к автору из их редакции сводить новые главы к дедлайну, и с Чимином случился Юнги, ввалившийся мокрым в квартиру.       Чимин понял сразу, что это не Джун вернулся – Джун даже во время секса так тяжело не дышал. Словно тот пробежал марафон или внезапно обнаружил у себя ХОБЛ.       – Ты в порядке? – Чимин выглядывает в коридор и неуверенно косится на Юнги.       – Ага, – сдавленно бормочет тот, спихивая мокрые ботинки на пол, – будь другом, возьми его.       «Вау», – в который раз думает Чимин, когда берет промокшего черного котенка на руки и тащится с ним в ванную за полотенцем. Второй блудный кот сам идет сушиться и варить себе кофе. Он уже большой.       – Не пиши ничего Намджуну про Чарли, ладно? Я его потом заберу. Или не заберу... – Юнги ненадолго задумывается, прикусывая щеку с внутренней стороны. Все-таки, он даже в собственной квартире бывает не так часто. Пока Юнги думает, Чимин не выдерживает, кивает и смеется. А потом едва не падает со стула.       «Ты милый», – думает Юнги, но вслух ничего не говорит. Ему нельзя. Думать. Говорить – подавно.       – Мне нравится, – довольно заключает Чимин и восстанавливает равновесие, – но почему именно Чарли?       – Да не знаю, просто на Чаплина похож, – и вправду. На черной шерстке котенка над губой ярко выделяется белая полоска. Как усы у Чарли Чаплина.       Юнги тихо смеется. Как-то неуверенно. Будто забыл, как это следует делать.       – Слушай, Юнги-хен, если у тебя нет никаких планов, не хочешь посмотреть какой-нибудь фильм? Ничего не подумай, просто я не знаю, когда придет Джун-хен, а домой мне пока не хочется, а ты вроде как не спишь сейчас...       Чимин ляпнул и только потом понял, как это стремно прозвучало. Конечно, он иногда не спит, он же все-таки человек, а не медведь в спячке.       Чимину теперь не просто неловко, и не супер неловко, а стыдно. В последнее время ему слишком часто стыдно.       – Да расслабься ты, – равнодушно говорит Юнги и хлопает его по плечу, – я не болен. Это просто... ну, особенность. И я не против фильма.       «Она тебе идет», – хочет ответить Чимин, но вовремя осекается. Звиздец полный. Как постоянная гонка со временем за собственную жизнь может кому-то идти?       Но Юнги словно действительно все равно на это. Словно для него это давно не приговор, а образ жизни. Пусть и немного в формате нестандарт.       Чимин начинает замечать это со временем и сам постепенно привыкает. Что Юнги может проснуться глубокой ночью, как ни в чем ни бывало пойти варить себе что-то на «завтрак», поесть в одиночестве и уйти так же бесшумно, как и пришел. Или вдруг закроется на балконе с обнимку с котом и наушниками, а через пару минут Чимин замечает, как голова у того сонно падает на колени. Или уходит в магазин за едой, которую снова съел в чужом холодильнике, а возвращается через два часа. «Я уснул в парке, спасибо, что позвонили и разбудили. Я посплю еще пару часов и пойду к себе».       Иногда Чимину становится страшно, когда Юнги вот так пропадает, но чаще он ловит себя на мысли, что Юнги ему все-таки нравится. Не из серии «хен такой классный и необычный, надо с ним подружиться». А нравится, как Юнги улыбается деснами, как торчат ото сна в разные стороны его иссиня-черные волосы. Как он кусает губы, когда прокручивает в голове уже написанный кусок песни. Нравится его искренность и тепло. С Юнги очень тепло. Особенно, когда его клонит в сон, и руки сами тянутся его обнять.       С Намджуном тоже тепло, но не так. Намджун – солнце, яркое, горячее, с ним хорошо и весело. А Юнги, он... больше похож на пламя от свечки. Если его никто не будет оберегать, он точно погаснет. Чем больше Чимин думает об этом, тем страшнее ему становится. Но в детстве Чимин обожал рыцарей и их кодекс чести. И обещал себе, что когда вырастет, обязательно станет хоть чуточку, но все-таки похожим на них. Несмотря на все последствия, он должен был сделать то, о чем так давно просило его сердце. То, что им всем троим было так нужно.       Ведь Намджун не дурак и тоже все понимает. Тоже все чувствует. Еще с того первого дня, когда увидел их вместе в собственной квартире. То чувство, промелькнувшее мимо них двоих, казалось Джуну лишь наваждением после тяжелого дня. Но день закончился, за ним пришел другой, но тяга, с которой Чимина тянуло к Юнги, только росла. А стена, которую второй выстраивал между собой и остальным миром, наконец-то начала давать трещину. По какой-то неведомой причине только с Чимином Юнги дал слабину. И закрывать на это глаза и дальше становилось все невыносимее.       Вот почему Намджун стоит на улице около дома, в котором Юнги хранил большую часть своих вещей и которую так часто небрежно называл своей «квартирой». Вот почему Чимин снова не может найти точку во всем этом мире, в которую было бы безопасно упереться взглядом, лишь бы не смотреть Намджуну в глаза. Невыносимо стыдно, больно, тоскливо было смотреть в эти глаза.       – Забираешь его, значит?       – Прости, хен. Я не хотел, чтобы... так...       – Ничего, Мини, все в порядке, – Намджун тихо выдыхает, почти не слышно, и нервно еще глубже засовывает руки в карманы пальто – у нас всех в свое время Юнги-хен вызывал похожие чувства, но только с тобой он... вот такой. Слишком спокойный, привязанный. Просто ты – это ты, у всех вызываешь похожие чувства. Поэтому, я его понимаю.       Намджун улыбается краем губ, и Чимину от этого простого, привычного и теплого жеста становится легче. Он был готов к ссоре, войне, ножевым ранениям в самое сердце, но это же Намджун. Он слишком хороший для всего этого дерьма.       – Но, Чимин, ты уверен, что справишься? Все-таки это не самый простой путь к счастью...       – Я справлюсь, я знаю это. И я нужен ему, и он мне тоже... нужен.       – Хорошо. Я больше не буду спрашивать, прости. Просто знай, что я здесь и готов помочь. – Намджун замолкает ненадолго, делает глубокий вдох, готовый закончить свою войну. – Надеюсь, ты не будешь против, если я буду иногда к вам обоим заглядывать? Все-таки Юнги мне не чужой, как и ты...       – Конечно, ты же знаешь, что я всегда тебе рад, – Чимин держится молодцом и почти не шмыгает носом.       – Не надо, ты ни в чем не виноват.       Намджун аккуратно вытирает чиминовы слезы с щек и кивает в сторону. Собирается силами, отрывает от самого сердца.       – Иди, иначе потом придется тащить его до квартиры на себе.       Юнги действительно выглядит сонным, но терпеливо ждет. Он тоже все понимает. Ему тоже стыдно, тоскливо и больно. Намджун тоже ему родной. И оставлять его одного, одинокого на вскоре опустевшей улице, Юнги, если честно, непривычно. Но он справится. Они все справятся с этим. Несомненно.