Давай обсудим

      Агата ненавидит.       Ненавидит этот день, этот чертов отель и его работников, которые совершенно не следят за выкладкой блюд и напитков во время обеда. Ненавидит то, как Ева похожа на Алекса: и если во время бала ее это все смешило, то сейчас она сжимает тарелку с такой силой, что сама не понимает, как гладкий фарфор остается целым под ее пальцами.       А еще — всем сердцем и душой ненавидит ананасовый сок. Точнее — единственный бокал ананасового сока, который остался.       И ненавидит длинные пальцы Евы с идеальным маникюром, что слишком долго соприкасаются с пальцами Александра, который — дьявол! — одновременно с ней потянулся за этим чертовым соком.       Ненавидит. Ненавидит.       Потому что эти пальцы, грубые и горячие, должны дотрагиваться только до нее — и точка. Как и несколько дней назад, должны оглаживать ее оголенную платьем спину, мягко, но собственнически сжимать ее ладонь. Доводить ее до исступления своими нежными, но в то же время такими дразнящими прикосновениями.       Ее — и только.       А не касаться бледной кожи Евы.       Такой очаровательной Евы с всегда идеальной прической и макияжем. Такой бесячей Евы с заинтересованной улыбкой и скверным характером. Не должен прикасаться к этой чертовой лгунье, которая знает слишком много и про всех и робко — совсем ей несвойственно — сейчас смотрит в его голубые глаза из-под полуопущенных ресниц, не смея двинуться.       Агата стоит всего в паре метров от этой разворачивающейся картины, но жар ее недовольства, кажется, сильнее всяких препятствий, потому что она молчит, но Алекс, словно почувствовав ее взгляд (или услышав скрежет ее зубов), поворачивается к ней лицом. Но руку, чертяка, не убирает. Только ухмыляется так хитро, едва обнажая полоску белоснежных зубов, и изучающе склоняет голову вбок.       Выжидает, кто сдастся быстрее.       Точнее, мстит.       Агата уверена, что второе, потому что помнит его взгляд, сосредоточенный, на ней, когда она кружилась в танце с Эллиа, помнит, как скривился его нос, когда она, счастливая и окрыленная, вернулась к ним за столик. Помнит сталь в его баритоне, когда Александр говорил ей отказаться от танца с Кристофером-а-может-это-был-Эдвард. Не говорил, а почти приказывал.       И она знает, совершенно точно знает, что не выйдет отсюда победительницей, потому что Александр, черт его дери, никогда — точнее не сейчас — не позволит ей играть с собой. Не даст призрачной надежды на то, что она имеет над ним контроль.       Точнее не покажет.       Люди с ростом, как у Агаты, делают шаг порядка пятидесяти-шестидесяти сантиметров, но — Харрис сама не понимает, как так вышло — она преодолевает эти чертовы два метра всего за одно поспешное движение. И пустая тарелка едва не выскальзывает из ее влажной от волнения ладони, когда она совсем невоспитанно влезает между Александром и Евой, при этом отодвигая первого грудью дальше от стола.       И забирает, перед этим почти незаметно (как ей самой кажется) шлепнув Еву по теплой ладони, его себе.       Забирает этот чертов ананасовый сок, если что.       Повернувшись к растерянной Еве лицом, такой удивленной сейчас Еве со сведенными на переносице тонкими угольными бровями, делает глоток ее сока. Не сводит взгляда с карих глаз и, в конце концов, едва облизывается, победно собирая остатки кислоты с губ.       Это все ее, без остатка.       До последней капли.       И Александр, что пытается незаметно забрать холодный стакан из ее тонких пальцев, тоже ее, если что. И доказательство тому — их кисло-сладкий поцелуй, будоражащий каждый рецептор не только свои вкусом, но и грубой страстью, каждый раз накрывающей с головой.