But in the morning we take our dreams to the trash

Париж нежной пеленой туманности и неизвестности кутает ночная мгла, погружая весь город в невольный сон, будто попросту забирая его энергию. Теплый ветер щекочет лицо и заставляет улыбнуться от бабочек и трепетания внутри, теребит непослушные светлые волосы, обладатель которых сейчас с нескрываемым энтузиазмом несётся мимо крыш домов и улиц, освещенных тусклым светом фонарей да луны и звёзд, которые скорее создают видимость полумрака, нежели действительное освещение. Адриан не знает, в который раз он проделывает это — безответственно сбегает из дома ради этих желанных, но таких коротких минут рядом с ним. Агрест и раньше так делал, скрывать смысла нет, ведь с получением костюма Кота искушение стало слишком велико, а те монстры подросткового периода, которых юноша так тщетно пытался скрыть, уж больно соблазнились возможностью убегать от отцовского контроля через окно, оставляя проблемы Адриана где-то в глубине его комнаты и позволяя Коту Нуару полностью насладиться свободой. Всем нужно порой убегать от себя, это помогает осознать многое, взглянуть со стороны, и парню в такие моменты всё безразлично, и в тоже время всё так близко, что даже странно. Сообщение с незамысловатой просьбой прийти к полуночи к Эйфелевой башне Адриан воспринял как глоток свежего воздуха в каменных джунглях, полностью упиваясь им и наслаждаясь даже простыми мыслями о встрече. Агрест без особых проблем сумел забраться на здание. Ночью оно обычно закрыто для посетителей, да и сейчас не самое туристическое время, так что людей было немного, но и они гуляли у подножия башни, не решаясь пробраться на неё. Адриан допустил мысль, что Куффен попросту не сумеет забраться сюда и, наверное, нужно осмотреть площадку внизу на наличие парня там, но, как ни странно, он уже сидел на указанном месте, дожидаясь его в сумерках. Адриан было хотел спросить о том, как Лука пробрался сюда, как залез с гитарой и прочее, но решил, что это не так уж и важно, и можно поговорить позже. Поэтому он опирается на перила башни и поглядывает из-под челки на парня, который сдержанно, но весьма дружелюбно ему улыбается, пока настраивает инструмент в руках. Лука всегда был тем самым недостижимым идеалом для Адриана, таким, каким и сам Агрест стремился стать. Свободным, но не безответственным, и таким словно по-милому легкомысленным. Всегда спокойным и даже неземным, парящим на грани реальности и своего собственного мира, мечтательным, но серьезным, когда нужно. Идеальным. Он был именно таким, каким Адриану не позволяли стать. И парень восхищался, уважал, даже больше — он искренне любил. Но Адриану Агресту подобное недозволительно, а вот Коту Нуару вполне можно быть с кем он хочет и когда хочет. А хотел он всегда лишь Луку, буквально задыхаясь при взгляде в омут синих глаз. И Адриану нельзя быть свободным — пусть он формально и не раб, но фактически таковым и является, — а у Кота жизнь другая — бродячая, геройская, нормальная. И мешать две эти жизни нельзя. Вот только Лука всегда говорил, что «двух личностей и нет», что это всё — грани самого Адриана, и что тот для него — словно восхитительная, прекрасная муза, чистая и невинная, и в тоже время такая испорченная. И Лука повторяет снова и снова о том, как глупо и поэтично он влюблен, что даже самому приторно, но хочется быть рядом, просто рядом — это ведь не много. И сейчас Адриан может легко коснуться его синих, прожженых краской волос, может наконец почувствовать мягкость кожи и обветренные губы на своих. Но завтра он снова сделает вид, что ничего не было, что Ледибаг истинная дама его сердца, заполонившая сознание и душу. Которой он, собственно, и не нужен, но парня мало это заботило. Они вполне могли бы стать друзьями, не будь девушка такой упрямой, но Кот всё равно уважает её, хотя бы в память о прошлой любви. Любви, которую он перерос, и теперь готов к настоящей. Адриан смотрит на играющего мелодию парня и, кажется, лишь больше влюбляется. Не в образ, в него самого, как и Лука сумел полюбить не роль безупречного мальчика-модели, не маску Кота Нуара, а то что скрывалось за обоими фигурами, нечто среднее, переплетающее оба стиля, и то, что куда красивее этого «портрета напоказ», в который Габриэль так уверенно пытается превратить сына. Но завтра, если они увидятся в школе, когда Лука будет забирать сестру домой, парни улыбнутся, помашут руками и разойдутся, и никто вокруг не расшифрует глубину и многозначительность взглядов, что им обоим, к слову, лишь на руку. Они оба живут лишь ночью, в моменты, когда могут быть рядом, осязать и понимать друг друга, а на утро они отнесут свои мечты на мусорку в надежде когда-нибудь побороть глупую систему.