Там, где нас нет

      – Виновен, – голос судьи эхом разнесся над головами присутствующих в зале суда. Я изучал рисунок на протертом линолеуме, потому что больше смотреть было некуда. Чужие люди окружали меня, тыча пальцем и обвиняя в том, о чем даже толком знать ничего не могли. Гнилые люди, с темными, прогнившими в своем ограниченном мире фальши и несправедливости душами. За неимением других развлечений, найти козла отпущения, приписав ему всевозможные грехи, было лучшим занятием для этих старух и тех, кого по привычке называли мужчинами. Что еще делать им, хватающимся за последние уходящие дни своей никчемной жизни. Им, брошенным и никому не нужным, даже собственным детям. И мне было почти плевать на все, что происходило вокруг, даже на то, что среди этого смрада лжецов находилась моя мать. Я давно смотрел на нее так же, как и на всех остальных, но все же мне было ее по-своему жаль, и надежда, крохотная, как хлебная крошка, теплилась в моем пока еще не окаменевшем подростковом сердце.       – Виновен! – орала толпа седовласых беззубых стариков. Лица, искаженные злобой, окружали со всех сторон, а запах перегара жег грудь, и тошнота то и дело подступала к горлу. – В тюрьму его. Казнить, – раздавались с разных сторон голоса перебивающих друг друга недолюдей. Еще чуть-чуть и они перегрызут глотки друг другу, и лишь присутствие представителей власти останавливало их и не давало вцепиться в волосы соседа, готового сплюнуть комок противной липкой слюны, скопившейся во рту, прямо под свои ноги.       – Ты мне больше не сын! – я лишь сжал челюсти, услышав хрип пропитого материнского голоса. Странно, что до этого она меня им считала. Каждое утро я просыпался с мыслью, что мешаю ей жить. Она называла меня приемышем, неудачником, бестолковщиной. Часто говорила, что если бы меня не было, то ее жизнь не превратилась бы в то, что сейчас есть, и ей не пришлось бы корячиться на нелюбимой работе, дабы прокормить никчемных спиногрызов. Я мечтал сбежать, строил планы, подыскивал работу. Мне нужно было найти место, куда бы я мог уйти. Почему я этого еще не сделал? Причина. Веская, как пакт о ядерном ненападении. Сестра. Я посмотрел в зал. Среди сливающейся в единое мутное пятно седовласой массы, она выделялась, как подснежник, пробивающийся сквозь асфальт. Бледная кожа ее стала еще бледнее, прозрачно-зеленые венки проступали на шее и, разветвляясь, будто лапы какого-то мифического существа, цеплялись за ее скулы. Тонкие, плотно сжатые губы дрожали. Широко распахнутые глаза цвета кожуры зрелого ореха каштана наполняли слезы. За все время она ни разу не шелохнулась, лишь изредка беспокойно подрагивающие густые веерообразные ресницы выдавали ее волнение. Я ощущал ее боль, как свою.

***

      Тот вечер я не забуду никогда. И если бы меня спросили, изменил бы я прошлое, будь у меня такая возможность, то я бы ответил, что нет. Мне семнадцать. Через год меня должны забрать в армию. За этот год я обязан что-то придумать, чтобы вытащить нас из этого дерьма. Я, наконец, устроился на работу. Пусть на улице, пусть подбирая мусор, в котором валялись слюнявые бычки от дорогих папирос и сигар, но это лучше, чем ничего, тем более, что это не единственная хорошая новость. Я успешно сдал вступительные экзамены, и со следующего года начнется мое обучение в стенах строительного колледжа. Попробую договориться о комнате в общежитии, и заберу туда Нику. Я шел довольный, словно кот, нализавшийся валерьянки, и светился, как бриллианты на пасхальных яйцах Фаберже. Жизнь налаживалась…       Я вошел в квартиру, отпирая дверь собственным ключом. Замок впервые легко поддался длинному серебристому стержню со стершейся бородкой, будто торопился впустить меня внутрь. Подозрительную тишину нарушало какое-то невнятное мычание, которое исчезло сразу после того, как раздался глухой стук непонятного происхождения. Наверное, соседи буянят. Не разуваясь, я направился в комнату, чтобы быстрее поделиться прекрасными новостями с сестрой. Проходя мимо кухни, я заметил мать. Лежа на скрещенных руках, она даже сквозь сон обвиняла всех и вся в своей несложившейся жизни. Две пустые бутылки из-под дешевого алкоголя стояли под стулом, на котором она сидела, а третья полупустая грозилась упасть со стола при одном неверном движении пьяных рук. Несмотря на то, что я уже давно наблюдал подобные вещи, каждый раз мое сердце сжималось от невероятной жалости к этой женщине, родной и чужой одновременно.       Из размышлений меня выдернули странные звуки, издаваемые из комнаты сестры. Потерев лоб, я продолжил путь к комнате Ники. Распахнув дверь, я на секунду замер от зрелища, представшего перед моими глазами.       Пьяный отец сидел верхом на Нике, которая лежала в полубессознательном состоянии, будто она сама не трезвее его. Он пристукнул ее головой об пол и положил руку на шею, сдавливая. Вот, что за хрипы я услышал, входя домой. Вторая рука легла на оголенную молочную кожу небольшой, еще формирующейся груди. Ника и так-то была тоненькая и маленькая, а под этим лосем казалась еще более хрупкой. Отец поднял голову и посмотрел на меня мутными глазами, толстые губы его пересохли и он облизнулся, редкие жирные пряди нестриженых волос спадали ему на лоб и нервными движениями он отмахивался от них, как от надоедливых мух.       – Пошел вон, щенок! – прохрипел сквозь зубы он, и вновь склонился над сестрой.       Его слова сработали как пощечина. Я вышел из ступора. Обида и злость застлали мое сознание, когда я преодолел шок от увиденного. Не думая о последствиях, я метнулся на кухню и, схватив нож, вернулся. Я даже не вздрогнул, когда лезвие легко вошло в бок отца. Оттолкнув старика, истекающего кровью, я подхватил на руки Нику и ушел с ней в свою комнату. Я застегнул оставшиеся на ее рубашке пуговицы и накрыл ее одеялом. Сползая на пол возле кровати, я набрал номер скорой, а затем полиции. Приехали быстро. Я описал всю ситуацию, не упуская ни единой мелочи, а затем также подробно изложил все события в письменном виде.       За мной пришли на следующий день. Оказывается, отец тоже написал заявление, где он представил произошедшее как некоторое недоразумение, и совершенно в ином свете. По его словам его дочери стало плохо и он пытался ей помочь, а я все неправильно понял, так как был нетрезв. Впервые в жизни я почувствовал, что желаю кому-то смерти. Я возненавидел его с такой силой, что пожалел о своем решении вызвать ему скорую. Лучше бы он сдох тогда, но я думал о матери, которая осталась бы в полном одиночестве, когда мы с Никой переехали бы в общагу.       Перед тем, как покинуть дом, я передал сестре свои скромные сбережения, документы о поступлении в колледж, и на помятом клочке старой газеты записал мобильный номер друга, который помогал мне с работой и экзаменами.       – Не оставайся здесь, – последнее, что успел я сказать ей, когда стальные браслеты обхватили запястья моих рук, заведенных за спину. И меня увели.

***

      – Приговорен к пяти годам тюремного заключения, – выдернул меня из воспоминаний властный голос судьи, после чего конвоиры окружили меня, словно самого страшного преступника, и мы последовали к выходу. Я повернул голову в сторону Ники и одними губами произнес:       – Все будет хорошо.       Ее пустой взгляд заставил меня вздрогнуть. Она смотрела в одну невидимую точку и, казалось, перестала дышать, лишь прозрачные слезы прокладывали тонкую дорожку по ее щекам. Я чувствовал ее страдание, и в этот момент готов был отдать что угодно, лишь бы она не плакала.       Сначала я попал в исправительную колонию для несовершеннолетних, и только я там обосновался, пройдя все мыслимые и немыслимые испытания, как мне пришел перевод в колонию общего режима. Мне исполнилось восемнадцать, и теперь я считался взрослым. Покидать место, где я прижился, не хотелось. Все оказалось не так страшно, и я научился жить с ребятами, опять начал работать. Но у судьбы на меня были другие планы. И вот я в дороге. Я не испытывал ужаса от мысли, что мне вновь придется адаптироваться к новым условиям. Я знал, что могу со всем этим справиться, тем более теперь, когда в моих руках лежало письмо сестры, в котором она сообщала, что отец умер через пару месяцев после того, как его выписали из больницы. Бедная мать наша не особо долго страдала, и нашла нового собутыльника, притащив его жить к нам домой. Но моя сестренка, мое счастье, мое золотце – она поступила в колледж и переехала в общежитие. Тогда я улыбался, как никогда.       И вот мне двадцать три. Пять лет прошли не так страшно, как могли бы. Я возмужал, стал сильнее физически, получил образование и имел некоторые накопления. Старшие товарищи прощались со мной, как родственники, провожающие завидного холостяка в заведомо несчастливый брак. Но я, наконец, ехал домой, и ничто не могло заглушить того ощущения счастья, что разрасталось в моей груди с каждым километром, оставшимся позади. Та жизнь закончилась, и ясное небо, чистый прозрачный воздух и ласковое солнце сопровождали меня в мое будущее, полное надежд и мечтаний.       «Интересно, как она там, моя Ника? Какая она стала, чем занимается?»       Я нажал кнопку звонка, и трель его стала на мгновение лучшей музыкой для моих ушей. Дверь открылась сразу, на пороге стояла моя Ника.       – Рос, – она бросилась мне на шею, и я прижался к ней, зарываясь носом в крупные локоны и вдыхая еле уловимый цитрусовый аромат. Выпустив Нику из объятий, я по-хозяйски прошел на кухню и начал выкладывать на стол сладости, что заранее купил в магазинчике, видимо, совсем недавно открывшемся за углом нашего дома.       – Принцесса, – я обратился к ней, внимательно рассматривая самое родное и дорогое мне лицо. Она тоже повзрослела. И похорошела. Из неуклюжего и нескладного подростка с огромными доверчивыми глазами, она превратилась в очаровательную девушку с мягкими чертами лица и точеной, но по-прежнему хрупкой фигурой, которую выгодно подчеркивало легкое платьице цвета молодой пшеницы. Нежный румянец покрывал ее щеки, а глаза блестели особым блеском. – Ты кого-то ждешь?       – Д-да, жду, – чуть запинаясь, произнесла она так тихо, что я еле услышал ее.       – Друга? – я обернулся и подмигнул ей.       – Клиента, – она виновато опустила голову.       – Работаешь парикмахером на дому или может что-то посерьезнее? – я напрягся, но не подал вида, что что-то не так.       – Я жду любовника.       – Кого? – я замер, ожидая ее ответа, и надеялся, что мне послышалось или я что-то не правильно понял или вообще ничего не понял.       – Я кокотка. Содержанка. Куртизанка. Назови, как хочешь! – она почти прокричала эти слова и, тихо всхлипнув, накрыла ладонями лицо.       – Почему? – спросил я, развернувшись. Убрав ее руки, я неотрывно смотрел на сестру, пока она пыталась справиться с собой. – Почему? – повторил я свой вопрос шепотом.       – Мне нужно было как-то выжить, – ответила она, отведя взгляд в сторону.       – И ты не придумала ничего лучше? – к чувству колючей обиды, примешивалось недопонимание, и я начал заводиться. Земля в буквальном смысле начала уходить у меня из-под ног. Совладав с гневом, огненной волной захлестнувшим меня внутри, я отвернулся к окну. Если бы моё сердце сейчас можно было увидеть, то оно было бы похоже на большую игольницу, в которую ласковая девичья рука плавно одну за другой вводила иглы и булавки, не оставляя и миллиметра сводного места.       – Твой друг меня и подтолкнул на это, – пыталась оправдаться она.       – А своя голова тебе на что? – впервые я повысил голос на сестру. Злость, смешанная с отчаянием, и какая-то застарелая боль, крутились вокруг моего сердца, и, как языки пламени, облизывали его, вызывая неприятную резь. Мне хотелось разнести это место. Оно было словно проклято, и притягивало лишь неприятности. Я стукнул кулаком в стену. Внутри я кричал, так громко и так сильно, что наверняка бы уже охрип. А она стояла и боялась пошевелиться. Но я ни за что не причинил бы ей зла. Только не ей. – Это твой выбор, но я его не одобряю, – произнес я с каменным лицом, глядя в ее испуганные глаза. – Береги себя, – я вынул из кармана несколько крупных купюр и положил их на стол. – Мой номер телефона ты знаешь. Звони, если вдруг будет совсем туго, – и я вышел из квартиры.       Впрыгнув в первое попавшееся такси, я попросил увезти меня куда угодно, но как можно дальше из этого города и сунул водителю деньги. Я, видимо, задремал. Оно и понятно. За последние пару дней произошло слишком много, а потрясение, что ждало меня дома, и вовсе эмоционально истощило. Проснулся я от того, что кто-то слегка потряс меня за плечо.       – Дальше я не поеду, – сказал водитель, остановившись у проселочной дороги, – мне надо вернуться в город.       – Спасибо, – поблагодарил я приятного вида мужичка и вышел из автомобиля, который, развернувшись, помигал мне фарами и уехал.       Похоже, что мы катались всю ночь, поскольку утренняя заря только занималась над полями, что еще спали, окутанные полупрозрачным туманом.       Я шел по краю грунтовой дороги, ни о чем не думая и глядя только перед собой, как вдруг мое внимание привлекло непонятное движение справа. Среди густых зарослей кукурузы я увидел нависающего над девушкой мужика в рясе. Огромной лапищей он зажимал ей рот, и, судя по его движениям, ничего хорошего ее не ждало. Память нахлынула горечью воспоминаний, и перед моими глазами возник образ сестры – той, ради которой я был готов на любую жертву. Ярость, холодная и безудержная, затопила мой рассудок и вырвалась наружу. Я кинулся на священника. Один удар, и он откатился в сторону, потеряв сознание.       – Спасибо, – совершенно спокойно сказала девушка, поднимаясь с земли и отряхивая одежду.       – Возвращайся домой, тебя семья ждет, – буркнул я. – И не ходи одна в таких местах, – договорил я, не оборачиваясь. Оставив девушку позади, я ускорил шаг, давая выход накопившимся эмоциям.       – Я сирота, – услышал я голос рядом. – Обо мне никто не волнуется, и защитить некому.       Я посмотрел в ее глаза, но не нашел, что сказать. Лишь тяжело вздохнул.       – Куда ты идешь? – спросила она, бодро шагая рядом.       – Туда, где меня нет.       – Хорошо, – сказала она, взяв меня за руку. – Только теперь ты идешь в другое место.       – И в какое же? – я удивился ее смелости, и устало взглянул на свою крепко сжимаемую маленькими ручонками ладонь.       – Туда, где нет нас, – несколько детская улыбка украшала невинное лицо. Яркие небесно-голубые глаза полные какой-то непонятной надежды смотрели на меня. Ветер ласково играл с ее волосами теплого медового оттенка.       – Дурочка, – я крепче сжал ее руку, – пропадешь ведь, – я глубоко вздохнул, но на сердце почему-то стало легче.       Две фигуры растворились за горизонтом…       Их ждало будущее... Наконец-то светлое и счастливое…