Кара или пробуждение

Встреча

      Солнце ещё не появилось на горизонте. Лишь алая полоса, разделяющая небо и землю, говорила о том, что скоро лучи осветят сонную поляну и виднеющийся лес. Повсюду слышался трезвон сверчков.       Воздух был сырой и холодный. Чтобы тело не окатывало мурашками, как ледяной водой, и зубы не начали сами собой стучать, приходилось ускорять шаг и засовывать руки в карманы.       Уши уже были красными, и неприятное покалывание в их кончиках только подгоняло. Щеки налились румянцем, и от неприятного огонька в них парень морщил нос.       Роса обливала ботинки, оставляя на них семена трав и частично промачивая носки. Плащ тоже немного намок и то и дело прилипал к ногам.       Эдвард корил себя за то, что решил отправиться в путь так рано. Он хотел быть как можно дальше от дома, наивно считая это бегство способом избавиться от вороха мыслей, переполняющих его так долго.       Первые солнечные лучи уже начали погоню за его следами. А в воздухе, помимо сырости, чувствовался еле уловимый аромат только что распустившихся полевых цветов. Элрик подивился тому, что они также рано, как и он, проснулись.       До следующего городка Эд дойдёт только к будущему утру, если будет обходить лес. Заночевать по дороге — плохая идея, идти весь день и всю ночь — даже более плохая идея. А через лес ведёт тропинка, пройдя по которой, Элрик вечером увидит огни городка. Сомнений не оставалось, и парень уже видел очертания елей.       Лучи солнца догнали ноги Эда, но тот, напротив, стал замедлять шаг, начиная наслаждаться открывшимся ему утром. Казалось, каждая травинка, каждый лепесток каждого цветка, каждый сверчок, каждая семянка привлекали внимание Эдварда, как бы крича о том, что они существуют, что живут на этой поляне и выполняют свою работу, своё предназначение. Цветы распускаются, насыщают воздух кислородом и отцветают, оставляя после себя семена, которые в следующем году будут также цвести, нести кислород и отцветать. Казалось, бабочки живут, чтобы опылять цветы, затем умирая, будто принося себя в жертву ради постоянства мира. Птицы, уже мелькавшие над головой, разносят семена по земле, распространяя их. Всё живое трудится во благо мира.       Ещё никогда Элрик не чувствовал себя таким беспомощным. Что он принесёт в этот мир, если единственное, в чём он был хорош, это алхимия, которую Эдвард теперь никогда не сможет использовать?       Будет ложью, если сказать, что Эд не жалел о своём поступке. Это было слишком опрометчивым решением. Поступить по-геройски было легко, обнимать вернувшегося Ала было легко, даже сдавать серебряные часы было легко, но всё, что происходило потом, лёгким Эдвард назвать не осмелился бы. Не один день и не один месяц парень думал о своих вратах и о возможности их возвращения. Он не мог не делать этого, потому что имел свои причины.       Почти 2 года Элрик мирился с фактом отсутствия алхимии, пытаясь найти альтернативу, помогая бабушке Пинако и Уинри. Многое у Эда не получалось, но он старался и учился жить заново.       Сколько бы усилий парень ни прикладывал, той пользы, что приносила близким его алхимия, не было. То, к чему парень прилагал колоссальные усилия, казалось горсткой рядом с его алхимическими преобразованиями.        Он был недостаточно готов к новой жизни. И успокаивающие взгляды Ала и Уинри только подливали масло в огонь. А когда брат сказал, что хочет отправиться к Мэй, чтобы познать её алхимию, Эдвард не выдержал. Уйти теперь было не просто прихотью, а необходимостью.       Элрик понимал, что сможет чувствовать себя комфортно только на своём поприще, так что заниматься научными исследованиями ему не помешает даже отсутствие алхимии. Парень планировал обойти Аместрис, собирая сведения и предания со всех уголков страны, чтобы на востоке встретиться с братом и объединить знания. Если у Эда действительно получится осуществить эту задумку, труд, который они создадут с Алом, сможет помочь всем, кто пользуется алхимией и прославит братьев Элриков.       Но Эдвард не знал, как точно будет действовать. Ведь он не может проверить чьи-то слова на верность. И каждый ли согласится доверить свои знания человеку, больше не обладающему алхимией?       Парень остановился.       Он зашёл ещё не слишком глубоко, но даже на задворках могучего елового леса было достаточно прохладно. Верхушки и кроны елей практически не пропускали света, лишь редкие солнечные лучи проникали вглубь чащи, создавая причудливые переливы и блики. Воздух здесь тоже был другим: влажным, липким, холодным. А терпкий еловый запах нельзя было сравнить с еле уловимыми ароматами поляны. Крики лесных птиц, их полёт делали лес живым, нет, скорее свободным, хотя атмосфера будто заставляла покориться.       Не было видно конца тропинки, что должна привести Элрика к первому городку, в котором добычу и преобразование алюминиевых и цинковых руд довели до совершенства благодаря алхимии. Но стоит ли простому мальчишке ещё и без алхимии идти туда? Раньше с Эдом шли и подчинялись ему, потому что он был государственным алхимиком, армейским псом; у него было звание на пару с серебряными часами и незаурядные алхимические способности. — Сейчас ничего этого нет, — прошептал парень, пиная камень с дороги, — теперь я все лишь мальчишка.       Сомнения не давали Эдварду сделать даже шага вперёд, он стоял в оцепенении несколько минут. Фраза «мальчик без алхимии» уже стала походить на комплекс. Он жмурится, слыша её в голове, сколько же раз её придётся слышать от других. Сколько раз он сможет это выслушать? «Эдвард Элрик, бывший Государственный алхимик, лишён алхимических сил и хочет узнать о силе и возможностях обычных жителей Аместриса.» Смешно ли это?       Ещё не поздно вернуться. Извиниться перед Уинри и бабушкой за слишком долгую прогулку, как-то отмолчаться, сказать, что с ногой что-то неладное, а потом снова начать таскать за девушкой инструменты, стать её помощником или дождаться Ала. — Ещё не поздно, — повторяет Элрик вслух, — никто не поймёт, если я вернусь. С этими словами Эд развернулся, намереваясь проделать обратный путь, пытаясь вспомнить, какой винт на ноге нужно открутить так, чтобы можно было добраться до дома.       Но и в эту сторону парень не сделал и шага. Отказаться от того, что любишь, оказалось, неимоверно тяжело. Он привык к жизни путешественника-искателя. Торчать в одной комнате сутками, занимаясь переписыванием рукописей — не его удел. А выглядеть в чьих-либо глазах слабаком его удел? — Я должен ещё подумать, — Эдвард делает глубокий вдох и быстро идёт в ту сторону, из которой пришёл. — Ты куда это собрался? — слышится откуда-то сверху, и Элрик поднимает голову. Треск ветки, с которой кто-то спрыгнул, испуганная птица, слетевшая с ели, и тихое приземление на ноги и руки. — Энви?! — Элрик бросает свою сумку тут же вставая в позу, готовясь к схватке.             Тёмно-зелёные волосы во все стороны с повязкой на голове, чёрный топик и короткие шорты, татуировка Уробороса и неестественно белая кожа. Возможно ли это повторить? — Что, зубную щётку дома забыл, фасолина? — злобная ухмылка-оскал и хитрый прищур глаз не оставляют у Эда сомнений — перед ним гомункул Зависть. Ещё раз посмотрев на парня, Энви отошёл на приличное расстояние, чтобы быть готовым к прыжку. — Что ты здесь делаешь? Разве ты не….? — Элрик будто бы успокоился, подбирая портфель, но договорить не успел, его перебили. — С Истиной я перетёр, — самодовольно заключил гомункул, — а ты точно тот Эдвард Элрик, фасолина? — Тогда, — парень медлил, пытаясь предположить возможные ответы, — что тебе нужно от меня? — Почему ты не реагируешь на фасолину? — Зависть был искренне удивлён, его всегда забавлял этот трюк, потому что после него драться с Эдвардом всегда было интересней. — Мне двадцать один, Энви, — спокойно заключает парень, про себя считая количество раз, когда гомункул называл его «фасолиной». — Ах, ну да, ну да, ты теперь взрослый, Стальной коротышка! Теперь ты у нас «мальчик без алхим…», — не успел Зависть договорить, Эд таки бросился на него. — Что ты сказал о моей алхимии?! Парень во все стороны махал кулаками, напрыгивая на ухмыляющееся существо. — Ненадолго же тебя хватило, фасолина, — Зависть забавлялся, не отвечая на удары Элрика, только уклоняясь. — Кого ты назвал маленьким коротышкой! — гомункулу без особого труда удалось довести Эда до точки кипения, — Я давно вырос! — он был в бешенстве.       Зависть мысленно отвлёкся на самолюбование, ведь он не утратил навыка выводить людей из себя, а в это время разъярённый парень повалил Энви на землю и, усевшись на него, соединил ладони в хлопке. Существо засмеялось так громко и ехидно, что звук вернулся эхом из леса. — Давай ещё в ладоши похлопай, может, что и выйдет, — не переставая смеяться, говорил Зависть, про себя отмечая, что мальчишка действительно подрос, и, воспользовавшись замешательством, легко выбирался из захвата рук, которым Элрик попытался заменить неудачное алхимическое преобразование. Несколько секунд и руки Эдварда уже заведены за голову, а сам он обездвижен и лежит на земле. Но гомункул сразу же его отпускает. — Вот и поздоровались, — заключает он, отходя на приличное расстояние, на всякий случай. — Зачем это всё было? — спрашивает парень, поднимаясь и потирая руки. — Я шёл за тобой, не чтобы подраться, ты сам на меня набросился, — Энви забавляло ошарашенное лицо Эдварда, его было легко вводить в заблуждение. — Ты! Ты специально спровоцировал меня! — не унимался Элрик, указывая рукой в запачканной белой перчатке на существо. — Может быть, совсем немного, — тихо и чересчур быстро произнёс Зависть, смотря куда угодно, только не на мальчишку, — и вообще, я слишком давно так не делал, — Эд сдвинул брови (гомункул оправдывался?), — идём уже? — Куда? — парень собирал в брошенный им уже во второй раз портфель выпавшие книжки. — Не знаю, куда ты там шёл? За какими-то инструментами или ещё зачем, — Энви продолжал говорить слишком быстро и тихо, его самодовольная улыбка и хитрый прищур куда-то подевались, так что Эдварду пришлось сомневаться несколько секунд.        Странно, но ему в голову пришла мысль о том, что Зависть сейчас абсолютно безобиден, хотя, на самом деле, у него есть, за что отомстить Элрику. Чего же хочет это существо?       Ответы посыпались на парня один за другим, но в действительности все они были беспочвенными, нелогичными и не могли бы удовлетворить любопытство Эда. Из разговора стало ясно, что гомункул тоже ничего не собирается говорить: либо переводит тему, либо вовсе не замечает вопросов.             Проблема самоопределения почему-то вылетела из головы, уступая место непонятно откуда взявшемуся существу. А вариант возвращения домой сам по себе исчез. Казалось, Элрик собирался идти вглубь елового леса, не чтобы выйти к городку, а чтобы гомункул последовал за ним. — Эй, — Энви уже отошёл на десяток метров вперёд, — ты так и до темноты тут проторчишь! — Иду, — жребий был брошен, и Эдвард поторопился догнать Зависть.

***

      Путь предстоял долгий, нужно было спешить, чтобы дойти до городка до наступления сумерек. Элрик, в спешке сбегая из дома, действительно не взял ни зубной щётки, ни сменной одежды. Портфель, что он нёс собой, до отказа был набит рукописями и учебниками и то и дело расстёгивался. Помимо них, парень прихватил лишь 2 пустых блокнота, перчатки, оставшиеся у него деньги да немного еды. С таким набором долго не попутешествуешь.       Идея побега, пришёдшая слишком внезапно, настолько захватила Эдварда, что тот, не успевая продумать, как он будет существовать хотя бы следующие пару дней, пустился прочь из Ризенбурга. Денег не так уж много, и неизвестно, прибавится ли их со временем, поэтому снимать комнаты и жить на широкую ногу не получится. Сейчас ещё тепло, так что можно спать на улице, под открытым небом, а потом приобрести палатку.       В лесу становилось всё тише, терпкий аромат смолы сменился запахом гниющей древесины, солнце должно было быть уже в зените, но кроны деревьев скрывали его лучи, хотя всё чаще на глаза попадались высохшие стволы. Похоже, в этой части леса мало живого. Ступая по мягкому ковру из опавших иголок, Элрик постоянно обращал взор на гомункула, не сбавляющего темп. Зависть шёл впереди, держась на почтительном расстоянии, и не позволял себя догнать. Эдвард еле поспевал за его скорым шагом.       Они шли уже довольно долго, но гомункул, видимо, не хотел говорить вовсе. На вопросы, которыми в первые два-три часа Эд просто засыпал Энви, он не отвечал. Лишь когда парень становился чересчур настойчивым, гомункул, не оборачиваясь, терпеливо бросал что-то вроде «шире шаг, фасолина», «из-за твоих мелких шагов мы и к утру отсюда не выйдем», «меньше слов, коротышка» или «закрой уже рот».       На четвёртый час Элрик оставил попытки расспросить о чём-то скрытное существо, но выкинуть из головы столь внезапное и необоснованное появление не получалось. Он вновь рассуждал, зачем такому, как Зависть, нужен такой бесполезный мальчишка, как Эд. В мыслях чаще крупными буквами являлось слово «МЕСТЬ». Прикладывая к этому обстановку, Эдвард стал всё чаще бросать взгляды на подозрительно бесстрастного Энви, сильнее сжимая портфель в руке, вспоминая, что у него даже ножа нет, и присматривая внушительных размеров камни по сторонам.       Также не оборачиваясь, гомункул спокойно повторял парню: « Хотел бы убить, твои конечности были бы уже разбросаны по лесу», «Заканчивай это делать, коротышка, я не собираюсь на тебя нападать, лучше топай быстрее», «да уймись уже!»  — Как я могу быть спокойным, когда ничего не понимаю?! Зачем ты появился именно в лесу? — для Элрика происходящее уже начинало переходить черту, было слишком странным, необоснованным.       Он ненавидел находиться в неведении, особенно, когда от него чего-то хотят. Он не мог смириться с этой ситуацией. И Энви всё хорошо понимал, но продолжал гнуть своё: — Потому что ты собирался дать заднюю и снова каждые пять минут получать разводным ключом по башке! Топай давай! — похоже, парню удалось вызвать у Зависти раздражение. — Почему именно я? — взорвался Эд, — Что ты хочешь от меня получить? Хочешь драки — давай убьём друг друга сейчас! Я не могу быть спокоен, пока не знаю, что тебе нужно!       Энви развернулся и подошёл к Элрику: — Мне нужно, чтобы ты вышел из этого леса, отправился в чертов город, как и хотел, читал рукописи из чертового портфеля! Делай всё то, что собирался, не обращая внимания на меня! Наверное, было бы лучше, сиди я на дереве дальше, да только ты бы вернулся, — закончил он, выдохнув на последней фразе и немного прикрыв глаза. — Не вернулся бы, — слова скатались во рту словно сладкая вата, а голос прозвучал неестественно; Эдвард и сам не понял, почему его это так зацепило. — Идём уже, — скомандовал гомункул и, будто не обращая внимания на слова парня, быстро развернулся. — Не могу. Я хочу есть, — Энви закатил глаза и, приложив руку к лицу, издал стон бессилия. — Эй, я тебя и не держу вовсе, — проговорил Эд, садясь на небольшой камень и раскрывая портфель, — ты можешь идти дальше. Куда ты там шёл?       Зависть ничего не ответил, забравшись на сухое дерево прямо над Эдвардом. Скрестив руки на груди, гомункул полулежал на ветке, уставший от своего спутника всего за несколько часов.       Элрик в это время сверкающими глазами оценивал всё, что смог стащить из кухни. Сетуя на судьбу, обделившую его ножом, бывший алхимик разламывал булочки руками, закладывая туда поджаренный бекон. Эд знал, что зловещее существо больше не оставит ему возможности полакомиться, а пинками будет гнать из леса, поэтому смаковал каждый кусок, не обращая внимания на доносящееся сверху цоканье. Но когда парень был готов прикончить последнюю булочку, вдруг услышал устрашающий рёв откуда-то сверху.       Блондин вскочил и, разворачиваясь, готов был броситься на огромное чудовище с голыми руками. Но никого не было. Лишь Энви смотрел сверху вниз скучающим взглядом. — Ты…ты это слышал? — Ты о чём? — звук повторился, а гомункул незамедлительно схватился за живот, и Эд наконец понял, откуда этот звук.       Но объяснить это будет трудно. На секунду парень задумался, складывая пазлы в голове. Энви за всё время ни разу ни в кого не превратился. Вытаращив глаза и указывая пальцем на туловище Зависти, Элрик буквально завопил: — Это ты?! Ты!.. Как ты можешь…?! Энви, так ты…человек? — Нет, фасолина, я гомункул, — старался звучать так же скучающе, как и пару минут назад, но паузы и еле-еле повышенный тон выдавали неуверенность в голосе. — Докажи, — потребовал Эдвард, заинтересованное выражение сменилось угрожающим.       Существу пришлось спрыгнуть с ветки. Словно кошка опустившись на землю, Энви снова подошёл к Эду и, вытянув левую руку вперёд, правой неестественно свернул её. Эд, не меняя своего настороженного выражения, внимательно наблюдал за действиями и через секунду услышал, как хрустнула кость. — Потрогай, — потянул парня Зависть, счастливый тем, что застал его врасплох.       Не успел Элрик дотянуться до только что сломанной руки, безвольно висевшей на плече, возникли красные искры, началось алхимическое превращение. Рука, снова неестественно извиваясь, встала на место. Не прошло и пары секунд, а существо, скалясь, замахало рукой, сжимая и разжимая пальцы.       Сомнений у Эдварда не оставалось: так быстро регенерировать сломанную кость мог только философский камень, заключённый в теле Энви. Но разве он не должен поддерживать жизнедеятельность организма? Как существо с застывшим сердцем вообще может испытывать голод? И тут Эда осенило: — Сердце! Оно бьётся вместе с камнем? — интерес снова сменил настороженность.       Гомункул сделал несколько шагов назад, смотря то на здоровую руку, то на бывшего алхимика. Видимо, парень попал, куда нужно: Зависть выглядел так, словно на него только что вылили ведро ледяной воды. — И ты можешь дышать и спать, как люди? — теперь будет сложно унять его, — Как много тебе нужно еды для поддержания жизни? У тебя ведь четырёхкамерное сердце, как у людей? — тишина не смущала Элрика; он просто не думал о ней и сам стал идти к Энви, надеясь прощупать пульс, — Как думаешь, можно в таком теле пробудить душу? Или поместить другую? — Не совсем… — гомункул будто боялся поднять взгляд. — Думаешь, нельзя? Почему? — парень потянул руки, чтобы попытаться нащупать пульс, но Зависть тут же отпрыгнул. — Нет, я про сердце… оно бьётся, — ретируясь от наступавшего Эда, произнёс растерянный гомункул, — но не с камнем.       Но Элрика ничего уже не могло смутить, настигнуть растерявшего самообладание гомункула не составило труда, и тонкие пальцы обхватили мраморное запястье только что исцелённой руки. Зависть застыл на месте. Парнишка впервые намеренно прикоснулся к нему. Странная волна мурашек пробежала по полумёртвому телу; «тёплые и мягкие» — пронеслось у существа в мыслях, пока Эдвард напрягал все органы чувств, чтобы распознать пульс. — А оно точно бьётся, может, ты просто так ешь? — спустя минуту попыток предположил бывший алхимик, отпуская безжизненную руку, — Энви? — Ты так не сможешь услышать, — гомункул, наконец отвлёкся от рассматривания его руки в руке Эда и, прочистив горло, добавил, — оно бьётся слишком слабо.       Недолго думая, парень прижался к груди существа головой так быстро, что Зависть немного подскочил и дёрнулся всем телом толи от того, что почувствовал, как волосы щекочут подбородок, а тёплое дыхание опаляет руку и частично касается грудной клетки, толи от того, что учуял запах бекона и рад был бы проглотить булочку вместе с рукой Эдварда, наверняка, тоже вкусно пахнущей. — И правда бьётся, — с каким-то диким восторгом и слишком громко, будто не для себя, заключил парень, — очень слабо и довольно медленно, но оно бьётся.       Он наконец отпрянул от груди Энви. Элрику хотелось каким-нибудь образом передать воодушевление, что он испытал, но посмотрев на гомункула, Эд заметил, что его взгляд устремлён лишь к булочке, из которой скоро выпадет бекон. — Держи, — Зависть замотал головой, отходя, но рот его немного приоткрылся. — Ты ведь голоден, — подходил к нему ближе Элрик, — наверняка, несколько дней не ел. Я уже подкрепился.       Энви поднял глаза на Эдварда: человек впервые давал ему пищу просто так. Гомункул понял, что репутация его потеряна, и осторожно протянул руку. Сжав хлеб пальцами, он практически целиком засунул его в рот. — Эй, нужно жевать, прежде чем проглатывать! Ты меня слышишь?! Но Зависть действительно ничего не ел уже несколько дней и справиться с голодом не смог бы. А всё же послушал Стального и, отвернувшись в сторону, прожевал остатки. — Идём уже, — с наполовину набитым ртом скомандовал гомункул и снова вернул ту дистанцию, что была между ними до этого.       Теперь по тропе они шли молча. Элрик больше не задавал никаких вопросов, позволяя Энви чувствовать себя комфортно. Кажется, сам гомункул не совсем понимает, что с ним произошло и что ему делать дальше. И если для того, чтобы Зависть разобрался или привык к себе новому, ему необходимо сопровождать Эда, то парню просто бессмысленно отказывать гомункулу в этом.       Молчание ничуть не удивляло Энви. Он дал Стальному даже слишком много пищи для размышлений, но стереть ему память или вернуть свои действия назад не получится, так что Зависть лишь даст себе обещание быть осторожней, впредь не позволяя мальчишке узнать что-то ещё.       Думая о неоправданной доброжелательности и простоте в обращении к нему Эда, Зависть не может задать ровный темп шагам. Они всегда были врагами, всегда по разные стороны баррикад, Элрик несколько лет пытался его уничтожить по понятным причинам. Но кто же сейчас дал ему еды? Узнав так много, парень просто смирился или забыл о всех его деяниях. Так легко обрубил чужое прошлое для себя, хотя гомункул принёс и ему самому немало горя. Неужели он не имеет ни малейшего желания отомстить? Энви передёрнуло от этих мыслей. Ведь Элрик не знает (и — Зависть надеется — никогда не узнает), что творило это существо последние 200 лет до его рождения.        «Варить в котле до скончания веков или расщепить на частицы тело было бы мало (и Истине тоже так показалось)», — так думает про себя жестокий и ненасытный гомункул, ценящий только свою расу. А парнишке, для которого человеческие жизни превыше всего в мире, которому не нужно искать поводы для личной мести Зависти, всё равно. Само всепрощение. «Наверное, он и вправду повзрослел даже больше, чем мне сначала показалось», — заключает гомункул, не собираясь пускаться в рассуждения и лишний раз завидовать удивляться человеческой природе.       За весь путь Энви так и не обернулся, но чувствовал, что Стальной не занимался созерцанием лесных пейзажей, а также погрузился в свои мысли, изредка спотыкаясь, но не отставая от не теряющего скорости существа.       Шли они быстро, но конца леса, как и тропы, не было видно, хоть постепенно он становился всё менее устрашающим: больных деревьев было всё меньше, становилось не так сыро, а просветы между кронами были шире. Элрику казалось, что он насквозь пропитался смолистым еловым запахом, который только усиливался со временем их продвижения. Тропа то расширялась, то превращалась в узкую полоску, будто где-то по ней следовали толпы людей, а где-то передвигались один-два человека. Это показалось Эду странным, но спросить у кого-то пока не представлялось возможности.       Лес продолжал редеть, а они всё шли, не говоря ни слова. Зависть не собирался ничего говорить, потому что весь путь только и делал, что пытался вернуть стройный ритм своим шагам и утихомирить дрожь в руках, не находя объяснений этому в своих мыслях. Одна фраза Стального в секунду разбила бы все его труды в пух и прах, поэтому сказать что-то самому и в голову не приходило.       Эдвард молчал, потому что перед глазами маячил образ лишь одним предположением напуганного до чёртиков существа с округлившимися глазами. За ним возникал вид мурашек по мраморному телу и последующее подрагивание рук.       Это был уже не тот Энви, которого Эд пытался убить. Парню трудно было приравнять гомункула к тому существу что шло неподалёку. Нынешний Зависть выглядел скорее растерянным и измотанным, чем безжалостным и тщеславным. Кажется, он держался на расстоянии не оттого, что не мог вынести присутствия Эда рядом с собой, а потому что ему было некомфортно, сложно находиться рядом с людьми, если он не дрался и не плёл интриги, выполняя очередной приказ. А ещё Элрик понял, что, пока с ним в пути будет Энви, придётся много молчать, чтобы не спугнуть того обратно, на дерево, поэтому и учился держать мысли при себе.       Закатные лучи уже проходили сквозь просветы между елями, частично оставаясь на них самих, создавая более прекрасные пейзажи. Солнце стремительно заходило за горизонт, а конца тропы всё не было.       Эдвард неимоверно устал, начиная проклинать свою упёртость, но отправься он на на поезде или даже пешком по центральной дороге, Уинри бы узнала об этом через несколько часов, и Элрик, скорее всего, сейчас плёлся домой позади неё, зато в лесу парень не мог опасаться на этот счёт, ведь здесь просто некому его заметить. Мысль об этом помогала поспевать за совсем неунывающим Завистью. — Энви, пожалуйста, давай остановимся хоть на немного, — не выдержал Эд, — всё равно уже до темноты не выйдем. — Шуруй давай, осталось немного, — не оборачиваясь, бросил гомункул. — С чего ты взял? — возразил Стальной. — Городом пахнет, — Зависть остановился, будто прислушиваясь к чему-то, — сегодня планируешь войти в него?       После слов Энви парень заметил, что смолистый запах стал не таким явным, каким был раньше, и, остановившись вслед за гомункулом, заколебался на секунду. В конце концов, если существо и вправду захочет его убить, в городе будет также небезопасно, как и за его пределами. — Думаю, в этом нет смысла, уже слишком поздно и лавки закрываются, а ночевать я всё равно хотел под открытым небом, пока ещё тепло, — заключил Эд и, подумав о том, что скоро будет отдыхать, стал еле перебирать ногами. — Тогда разумнее остаться на опушке леса, по крайней мере, — гомункул ускорил шаг и чуть тише добавил, — здесь будет немного теплее. — О, тебе ведь тоже теперь необходимо поддерживать температуру тела? — всё же не выдержал Стальной. — Зачем я что-то начал говорить, — закрыв лицо рукой, Зависть почти побежал по тропе. — Энви, ты теперь чувствителен к холоду и жару сильнее, чем был? Интересно, какая у тебя температура тела и каковы пределы? Тебе разве не холодно в топике? — остановить Элрика уже было невозможно, вопросы снова посыпались на подпрыгивающего на ходу гомункула.       На опушку леса они вышли, когда звёзды с луной полностью сменили солнце. Город располагался на невысоком холме и светился огнями не хуже неба сейчас. Собрав немного хвороста, Эдвард развёл костёр. Он смотрел на город, гадая, что же завтра его ждёт там. Рассуждения оказались недолгими, бывший алхимик действительно был измотан сегодняшним днём, поэтому его глаза вскоре сомкнулись. А когда парень улёгся поудобнее, все мышцы расслабились, рука безвольно висела, приподнятая над туловищем другой, чёлка растрепалась, а её кончик попадал прямо в приоткрытый рот.       Энви некоторое время наблюдал за сопящим Стальным, думая о том, как он сам выглядит, когда спит. И только убедившись, что Элрик уснул, Зависть слез с дерева и тихонько приблизился к уже догорающему пламени, выставляя руки вперёд, чтобы погреться, не забывая следить за спящим парнем.

Их путь только начинался.