Пролог
16 апреля 2020 г., 20:27
Из воспоминаний Джона Лоуренса
Случаются иногда такие встречи, совершенно даже случайные, способные вмиг перевернуть человеческую сущность. Припоминая нашу первую встречу сегодня, я, пожалуй, приписал бы её к некоторого рода предчувствию. Ещё в юношеские годы мне посчастливилось разувериться в идее любви с первого взгляда. Однако, вспоминая о любовном падении, которому поспособствовала та самая встреча, я осознаю что уж и тогда, может быть, предчувствовал в себе и в убеждениях своих глубокую ложь. Тогда я, правда, не понимал, что это предчувствие могло послужить предвестником будущего перелома в моей жизни. Встречаются иногда такие любовники, оба один другого почти съесть хотят, а расстаться не могут. Именно таким обернулся наш роман. Пока петля не стянется вокруг моей шеи, и пока мои ноги не оторвутся от земли, я буду вспоминать это лицо, уже немолодое и бледное. Буду вспоминать безразлично-усталые глаза, за которыми на самом деле скрывалась тревога и бесконечная тоска. Припоминаю мгновения, когда иногда странные мысли приходили мне при взгляде на эти глаза: как бы предчувствовался в них какой-то глубокий и таинственный мрак. Не знаю, печалился ли он от своей глупости, как и печалился он прежде от безобразных действий своих, которые позднее довели его до сумасшествия. Моя совесть спокойна. Верный поступок, который я совершил в приливе гнева и панического страха, избавил меня от непосильной тяжести первой любви. Вот в чем одном признаю я свое злодеяние: только в том, что не совершил его раньше. Прошу читателя поверить в истинность событий, большинство действующих лиц которых, за исключением нас двоих, еще живы.***
Впрочем, моя история началась задолго до нашего знакомства. Меня арестовали двадцать седьмого августа тысяча девятьсот двадцатого года. Судопроизводство по моему делу прошло без больших затруднений. Твердо, точно и вполне ясно поддерживал я свое показание, не смягчая в свою пользу обстоятельств, не искажая фактов, не забывая малейшей подробности. Тут подоспела модная «Рабская теория» (о ней, впрочем, многое будет сказано позже), которую так часто стараются применять в наше время к преступникам. Суд допустил даже возможность того, что самое преступление не могло иначе и случиться как по вине инстинктов. Двадцать первого сентября я был приговорён к смертной казни, под условием того, что казнь состоится ровно через год. Некоторые обстоятельства способствовали смягчению моей участи. И вот, наступило двадцатое сентября тысяча девятьсот двадцать первого года. Я стоял на краю аукционного помоста. Сильно колотилось мое сердце, и сильно волновались мои мысли. Ежемесячный аукцион проходил на центральной площади Чарлзтауна. Духота в тот день стояла чрезвычайная и, кроме того, до тошноты било в нос свежей, еще не устоявшейся краской. Большая группа негров толпилась прямо под помостом; одни сидели на ступеньках, другие на бордюрах, третьи стояли и о чём-то разговаривали. Я стоял по соседству с толпой наголо выбритых девиц. Иным было лет за тридцать, но встречались и молодые, со впалыми глазами и желтоватой кожей. Сквозь желтизну на их шеях проступала морная сыпь. И в этом нагретом солнцем воздухе, в запахах мусора, пыли и гниющих от сифилиса женщин была какая-то тайная, сознательная печаль, которая бывает так очевидна в дни перелома лета. Плыл неясный шум города, слышался скучающий гнусавый напев хора из церкви через дорогу, сухо шаркали подошвы надзирателей, лениво и неправильно погромыхивали колеса автомобилей, и все эти звуки сплетались уродливо и грубо в стесняющей духоте полудня. Тюрьма обернулась для меня беспросветным ужасом. Между мною и населявшим тюрьму людом словно бы зияла бездонная пропасть: как все они любили жизнь, как дорожили ей! Всякий заключенный ее любит и ценит, и более дорожит ею, чем на свободе. Моих воззрений заключенные не только не разделяли, но и вовсе считали меня сумасшедшим. Всякое чрезвычайно позорное, без меры унизительное и подлое избиение, каковых мне случалось переносить в тюрьме не мало, всегда возбуждало во мне, рядом с гневом, надежду на то, что в этот раз меня забьют до смерти. На шестое сентября меня ожидало повешение в наказание за «изменнические злодеяния» против Американского правительства. Я стоял без движения, в одном белье, исхудавший и захиревший. Состоятельные плантаторы расхаживали по площади, присматриваясь. Я стоял совершенно один; на второй неделе заключения пришла мне очередь продаться вместе с остальной казармой. Случилась ссора. Продали всех, кроме меня. К счастью. Бесцельная жизнь, а в будущем одно беспрерывное страдание, — вот что предстояло мне на свете. И что в том, что через месяц мне был бы только двадцать один год? Зачем жить? Жить, чтобы существовать? Но я тысячу раз и прежде готов был отдать свое существование за идею, за наивную фантазию. Одного существования всегда было мало мне. Может быть, по одной только силе своих убеждений я и посчитал себя человеком, которому более разрешено, чем другим, совершить преступление. Я предпочел бы уйти из жизни рабом Божиим, нежели рабом человеческим. Меня тешила мысль о том, что по завершении аукциона всё будет кончено. Сердце мое начинало подчас глухо и крепко биться от великого предчувствия свободы. Однако торжество это продлилось лишь до того момента, как ко мне подошел некий человек; темноволосый, лицо сорокалетнее, в бородке черного цвета, с вострыми глазами, прикрытыми сизыми веками. Джентльмен показался мне смутно знакомым. Следом за ним к помосту подоспел надзиратель. — Без ставок? — поинтересовался джентльмен. — Без ставок, мистер Гамильтон, — отвечал запыхавшийся надзиратель. — Он болеет. «Гамильтон — вот оно что — подумал я, — Александр Гамильтон». Я где-тослышал об этом человеке. Его история в завуалированном виде обошла все газеты. Для сплетников она была слишком лакомым кусочком, чтобы не распространиться с быстротою огня. — Проказа у него, что ли? Тиф? Аукционист мотнул головой. — Нет, сэр, он скорее… умалишенный. Гамильтон задумался, наморщив лоб; затем обошёл меня кругом. — Впишите-ка моё имя, — сказал вдруг он. Я так и вздрогнул от удивления, хотя удивительным было разве то, что он не сказал этого сразу. Непринужденное спокойствие его позы и уверенность, с которой прозвучали эти слова, указывали на то, что решение Гамильтон уже принял. — За этого? — Записывайте. Я был ошеломлен, поражен ужасом, надзиратель — только удивлен. Он скрежетнул зубами и вынул записную книжку из нагрудного кармана. — Будь по-вашему. Какова ставка? Гамильтон поманил его поближе и шепнул что-то ему на ухо. На лице надзирателя всплыло небывалое потрясение. Он выпучил глаза, осмотрелся кругом и пробубнил: — Вы, должно быть, не поняли… Единичная ставка не может превышать пятьсот долларов… — В таком случае, снижаю до пятиста, — произнёс самым нахальным тоном Гамильтон. У меня потемнело в глазах. Я и то удивился бы, будь ставка вдвое или даже втрое меньше: уж слишком бестолковый из меня выходил товар. Однако этот джентльмен поставил самую большую позволенную цену, и, более того, пытался поставить даже выше… Из раза в раз надзиратель принижал меня, исключая всякую возможность продажи. Вероятно, кто-то из отцовских недругов обильно начинял его карманы грязными деньгами. Кроме того, я сам по себе был малого роста и слабого сложения. Ощутив вполне свою силу, он под конец уже нисколько не стеснял себя в характере, обзывая меня «прокажённым» и «больным». Может быть, даже нарочно бил меня так, чтобы оставались синяки. Покупатель улыбнулся и повернулся уходить. Так я и стоял до окончания аукциона, с камнем на сердце и с тупым, неподвижным отчаянием в душе. Аукцион кончился в два часа по полудни. Угрюмый и погруженный в тяжёлые раздумья, я не издал ни единого звука, молча ожидая, пока меня заберут из аукционного дома. «Ведь это обидно, — размышлял я. — Ждать в неволе год, и для чего? Чтобы быть проданным за день до казни? Несправедливость! И будь даже мой владелец весь из одного чистейшего золота, а не таким выскочкой, и тогда не согласился бы я стать рабом! Для себя, даже для спасения от смерти!» Хоть я старался принять равнодушный и пресыщенный вид, моё лицо, должно быть, выражало всю испытываемую мною тоску. Я все знал о мрачных, отвратительных вещах, которые хозяева творили с рабами.***
Не помню я уж ни как подписывались документы, ни как меня выводили с площади. Точно туман вдруг упал передо мною, и сознание моё иногда как бы тускнело. Помню только, что всех согнали в предбанник, приказали раздеться, а затем окатили мыльной водой. Какой-то человек связал мои запястья и повёл меня за собой, к автомобилю серебристого цвета. Гамильтон стоял поодаль, облокотившись о кузов, и крутил в руках свою шляпу. Он был весел, по крайней мере очень весело и добродушно улыбался. Я убеждал себя, что его власть надо мною не имела никакого значения. Дабы удвоить свою уверенность, я решил при первой же встрече сделать вид, будто его не существует. Поездка до вокзала проходила в напряжённом молчании. Новоявленный владелец в замешательстве похлопывал себя по коленям, обтянутым брюками цвета болотной травы. — Я Александр Гамильтон, — прервал тишину он. Я не удосужился поднять глаз. — А ты? Я тяжело вздохнул. Его нога нетерпеливо постукивала об пол. Помолчали. — Машина эта не моя, — продолжил вдруг Гамильтон. — Я из Нью-Йорка… Разве можно машину перевезти из штата в штат, на поезде? Нельзя. Entre nous soit dit, я никак не мог выбрать между старым добрым фиатом и Роллс-Ройсом… Я совершенно не смыслил в автомобильных марках, но почувствовал скорей досаду, чем интерес. Вовсе не для того я простоял полдня под палящим солнцем, чтобы беседовать о всякой чепухе. Больше он не сказал ни слова. Чем ближе мы подъезжали к вокзалу, тем глубже Гамильтон замыкался в своей неопределенности. Собеседник из меня получился некудышный. — Значит, ты не так многословен, как о тебе говорят? — спросил он, когда мы, наконец, сели в поезд. — Очень может быть, — пробурчал я. Гамильтон хмыкнул и погрузился в чтение газеты. Немного погодя он предложил мне сигару и, дождавшись молчаливого отказа, закурил сам. Купе заполонили волны табачного дыма. — Вот значит как… — задумчиво пробормотал он. — Это очень невежливо… — Оставьте меня в покое. — Я спас тебя от смерти. — Нет уж. Вы меня купили. Даже душу, всё, всё купили, как на зверином рынке. Гамильтон отвечал вопросительным длинным взглядом, не слишком, впрочем, удивленным. — Надо же, разговорился. — Ни слова больше не скажу. Гамильтон усмехнулся и перелистнул газетную страницу.
