Plus jamais nous n'allons etre separes

/ Ô ma douce souffrance Pourquoi s'acharner tu recommences? Je ne suis qu'un être sans importance Sans lui je suis un peu paro' Je déambule seule dans le métro / Дайске был красивым. Нет, не так. Это слишком примитивно для того, чтобы описать ту ауру превосходства, все время окутывающую его, подавляющую волю и одновременно, как магнит притягивающую к нему. В этом человеке слились превосходное и отвратительное, безобразное и надменное, высокое и пошлое, прекрасное и мерзкое. Всё его существование — насмешка, самое настоящее богохульство. Хару как человек, случайно зашедший в музей Орсе и ходящий среди произведений искусства людей, посвятивших свою жизнь созданию высокого, нашел картину, что тронула его до глубины души. Перед ним была она — «Вергилий в аду». Во всем своем мрачном чарующем великолепии. А в лице Данте он узрел своего личного дьявола. Дьявол имел очень знакомую усмешку и точно такой же разрез глаз. Слишком идеален, чтобы причислять себя к раздираемому грехами человечеству. Костюм без единой складки, черные лаковые туфли даже без намека на пыль или уличную грязь, фарфоровая маска вечного спокойствия вместо лица, ужины и обеды в лучших ресторанах мира, машины за баснословные суммы — все это шептало, кричало: «Падай ниц предо мной, смертный». И Хару был почти готов склонить голову, но. Его дьявол был слепоглухонемой и на чужие потуги свое внимание обращать отказывался. Может быть, он все видел, и это зрелище приносило ему неописуемое извращенное удовольствие. Нет, ничего более страшного и одновременно прекрасного, чем человек страдающий от невоплощённого желания — от раздирающего изнутри чувства, которое он сам описать не способен. Дьявол закидывал ногу на ногу, расправляя едва заметные складки на одежде, довольно жмурился в лучах заката и закуривал новую сигару, щёлкая серебряной зажигалкой. Хару казалось, что с тлеющим кончиком кубинской сигары тает и он, развеваясь пеплом по комнате с панорамными окнами, стелясь послушно у ног этого человека. Люцифер — любимый сын божий, а значит, не лишён человечности. Хоть она и прячется за маской холодного равнодушия, если присмотреться, то в глубине маленьких трещин, испещряющих кукольное личико, можно заметить едва заметный огонек чего-то живого — совершенно обычного, как у простых людей. — По твоему одухотворенному виду я могу сделать вывод, что «Божественная комедия» Данте тебе более чем понравилась, — Дьявол тушит сигару и ведёт рукой по груди, ослабляя галстук. Очень медленно. — Да, было неплохо, — наконец отмирает Хару и двигает затёкшими конечностями, пытается поудобнее сесть на самом неудобном стуле в мире. — Сколько меня не было? — Ты с просветлённым выражением лица созерцал меня на протяжении пятнадцати минут. — Ты можешь говорить нормально? Пожалуйста. На лице Камбе появилась едва заметная ухмылка. Он хотел что-то ответить, но тут перед их столиком появился из воздуха официант. — Pourriez-vous apporter deux verres de Merlot? * — обратился Камбе к официанту на беглом французском. — Bien sûr. Quoi d'autre? — Pas. Merci. Ну конечно, это человек обязан знать минимум пять иностранных языков — ему по статусу положено. А ещё разбираться в сортах вин, машинах, костюмах, картинах, классической музыке, женщинах и мужчинах. Про последнее Хару узнал около недели назад и даже не удивился. Камбе ради задания был готов тратить не только деньги, но и свое умение соблазнять. Като чуть сам не соблазнился, хотя он только слышал его через наушник, а не видел весь процесс. И хорошо, что не видел. Если бы он увидел, как Камбе льнет и шепчет что-то пошлое на ухо главе наркокартеля, он бы не выдержал. Уж лучше бы Дайске снова начал разбрасываться деньгами. После того, как они взяли этот притон, Хару от души заехал пистолетом по сальной морде преступника и даже не пожалел. Галстук стал давить на шею ещё сильнее. Ему стало душно. Дайске весь излучал ничем не скрытое довольство, ибо ему удалось невозможное: упаковать (да, именно это слово) Хару в приличную одежду за неприличную сумму. Последний чувствовал себя так неловко, словно, если он сделает ещё один лишний вздох, пуговицы на его пиджаке порвутся и поскачут по всему помещению, распугивая посетителей. Но, как сказал его персональный мучитель, на оперу без костюма ходить — самое настоящее кощунство и неуважение к актерам и традициям. Хару сопротивлялся приобщению к искусству, но под двойным давлением брата и сестры Камбе был вынужден капитулировать. После чего они, подхватив его под обе руки, повели мерить костюм (на прошивку времени нет, но это не значит, что в будущем он избежит пополнения гардероба) и туфли. Милой сестре Дайске он просто не мог отказать, а с самим Камбе спорить было, все равно что о бетонную стену головой биться — бесполезно. В итоге эти двое развели бурную деятельность: гоняли трёх несчастных менеджеров по всему магазину, поставили его на подиум и вертели в четыре руки, отметая один костюм за другим. Наконец они выбрали темно-синий и подобрали к нему жилет. Хару было вздохнул с облегчением — они совсем его загоняли, — но не тут-то было. Дайске обошел его, критически осмотрев, и опустился перед ним на колени поправляя складки на штанах. У Като чуть сердце в низ не ушло. — Что с тобой? Ты покраснел, — на него снизу смотрели обжигающим взглядом вечно холодных глаз. На секунду у Хару в голове промелькнула мысль, что ему нравится такое положение, но только на секунду — дальше его ещё больше затопило смущение. Он вздохнул и отошёл на полшага. Эти люди убьют его нервную систему и даже не заметят. — Прекращай строить из себя обиженного и снимай галстук, если он тебе так мешает. Хару рассержено посмотрел на только пригубившего вино Дайске, но галстук всё-таки развязал и закинул на спинку стула. Дайске поставил пустой бокал на стол и, поменяв положение ног, закинул одну Хару на колено. Като сглотнул. Намек в глазах Камбе стал почти материальным. *** Дверь номера закрылась, оглушительно хлопнув, после чего в неё впечатали тело Дайске Камбе, зажав между темным деревом и разгоряченным Като, который пытался побыстрей содрать с миллионера всю его многослойную упаковку. Ловкие пальцы Дайске прошлись по его жилетке и рубашке, за несколько секунд освободив его из плена неудобной одежды. — Выдержишь? — Что? Дайске обнял его за плечи и, перенеся собственный вес на партнёра, сцепил свои стройные ноги на его пояснице. Хару чуть не рухнул вперёд вместе с Камбе, который оказался на порядок тяжелее, чем он рассчитывал. Но оттолкнувшись от двери, он развернулся и преодолев расстояние до кровати, рухнул на неё вместе со своей драгоценной ношей. За это время с него успели снять рубашку. Дайске на черных простынях, покрасневший и без своей обычной скорлупы, выглядел как самое лучшее, что Хару видел в своей жизни. К нему потянулись руки и, схватив за щеки, притянули к себе — в глубокий поцелуй. На губах угадывался едва уловимый вкус табака, который также пропитал своим запахом белую шею и кончики пальцев. Хару провел губами по шее, оставляя на ней красные следы, огладил руками впалый живот и взялся за ремень. — Дьявол, ты такой медленный. Мир завертелся — и его перевернули, уронив на кровать спиной. Дайске, извернувшись, снял с себя штаны, вытащил из них ремень и связал ему руки, прикрепив к железной спинке кровати. — Эй. — Не дергайся. Иначе я тебя так и оставлю. Напряжение, скопившееся внизу живота, собиралось лишить его способности трезво мыслить на ближайшие полчаса, но Хару всё-таки удалось неуверенно кивнуть и чуть было не захлебнуться стоном, когда чужая рука опустилась на его член. Дайске наблюдал за его реакцией с живым интересом испорченного ребенка. В глубине его глаз плясали смешинки. Чёрт над ним опять издевался. Дайске нашел свой пиджак в углу кровати и вытащил из него несколько квадратиков и маленькую баночку с прозрачной жидкостью. Потом он устроился у него на животе и, открыв баночку, вылил содержимое на пальцы. — Смотри внимательно. Хару окончательно потерялся в пространстве. Он видел, как чужая рука пропала за спиной, и сидящий на нем человек выгнулся, запрокинув голову и открыв шею, на которой уже проступали ещё розовые засосы. Дайске рвано вздохнул и продолжил себя растягивать, не отрывая взгляда от лица Хару, который выглядел так, будто, если Камбе сделает ещё одно движение пальцами внутри себя, он кончит. — Как я понял, ты не развлекаешь себя частыми половыми актами. — Не то чтобы. Определённо не такими. — Сочту за комплимент. Камбе ухмыльнулся и вытащил из себя пальцы. Разорвав один из квадратиков, он раскатал презерватив по чужому стоящему члену и подался вперёд, опускаясь на локти по бокам от головы Като. Их лица оказались в сантиметре друг от друга. В подернутых пеленой удовольствия глазах Хару читалось побуждение к немедленному действию. Пред глазами Като разлетелись разноцветные искры из удовольствия, когда Дайске стал медленно опускаться на его член — сантиметр за сантиметром. Он хотел податься вперед, в горячую тесноту чужого тела, но бледная рука впечатала его в кровать и не дала пошевелиться. — Не двигайся, — повторил ещё раз надорванный голос. — Мне нужно привыкнуть. Я очень редко бываю в принимающей позиции. Хару послушно замер, давая Дайске полностью опустился на его член и судорожно выдохнуть. Чужие руки тряслись от напряжения, комкая пальцами простыни. Камбе в первый раз за вечер зажмурил глаза и опустил голову на грудь, закрывая лицо растрепавшимися волосами. — Давай. Под конец секса Дайске не выдержал и просто упал сверху на Хару, хрипло дыша ему в шею. Глаза он так и не открыл — только жмурился и часто дышал. — Развяжи меня, пожалуйста. Я рук не чувствую. — Так тебе и надо. Ты меня вымотал. — Сам привязал меня к кровати, а теперь ещё в чем-то обвиняешь. Руки были освобождены и теперь гладили подрагивающую спину Дайске, водя пальцами по проступающему позвоночнику. — У меня нет сил вставать, поэтому мы останемся здесь до утра. Спи. Вот опять с мнением Хару никто не захотел считаться, хотя не то чтобы он был против. Дайске слез с него и лег рядом, укрыв их одеялом и положив руку ему на грудь. Он был разморенным и сонным, что показалось Хару невероятно трогательным и милым. — А? — Все потом. Соседняя подушка опустилась ему на лицо, не давая договорить.