Восстать из пепла

Ночь сгустилась над Лондоном с излишней поспешностью, как и подобало в начале зимы, но город не затерялся, не запутался в окутавшем его мраке. Он, напротив, воскрес: воскрес лунами жёлтых фонарей и фар спешащих автомобилей, бодрыми светилами окон и неоновыми вывесками ночных клубов, приманивающих яркостью красок любого заплутавшего путника. Город изменял свой облик, словно хамелеон — днём утопающий в серо-белом снеге, словно горы Альп, в тёмное время суток он превращался в томное поселение заблудших душ, и тайны, прячущиеся в светлое время суток в тенях, выползали на свободу и развлекались вволю под сенями мрака. Лили, крутя в руках пустой бокал, бездумно мерила взглядом разгулявшийся снегопад. Всё предвещало снежное, весёлое Рождество с традиционным английским размахом. Пушистые гирлянды и гроздья светящихся фонариков в окнах, высокие ели, обложенные цветастыми подарками, имбирные пряники с сахарной глазурью всевозможных форм и, непременно, семейное застолье у пылающего огнём камина… Она видела всё это своими собственными глазами — и гирлянды, и ель, и праздничный стол у семейного очага, и это тёплое, пропитанное сладостью видение ускользало из её рук, словно дым… очередная бесплотная ложь, уловка, чтобы не так трудно было доживать бесчеловечно холодный и пустой декабрь. Она зябла под свитером и тёплыми пушистыми леггинсами, и несколько бокалов пряной медовухи не помогли согреться. Она грела пальцы тёплым дыханием, куталась в тяжёлый, но мягкий кашемировый плед. Внешний холод, может быть, всё это и умерило бы, но внутренний лёд, та дурацкая сосулька, засевшая где-то между рёбрами, сверлил и сверлил Лили сердце без всякой жалости и остановки. Распахнулась внезапно дверь, привнеся в обитель холода и темноты тёплый весенний ветер, озаряя рассветом запустение, страх и одиночество. Взъерошенный Сириус стоял в дверях, пожалуй, всего несколько секунд, но для Лили — целую вечность. Бокал медовухи застыл у рта, а лёд в груди… лёд медленно тлел, превращаясь в талую воду слёз на её глазах. — Почему ты сразу мне не сказала? Возможно, она настолько привыкла к тишине, что его шёпот показался ей криком. Лили отвернула голову, невольно избегая прямого, требующего чистейшей честности взгляда, сжала зубы в попытке сдержать поток слёз. Почему? Почему она снова плачет? — Я не могла. — Почему? Тебе не кажется, что как раз я-то и должен был это знать? Он был собран, почти спокоен, с едва заметным налётом недавно закончившегося буйства. Он переждал, обдумал всё, утопил в себе эмоции, чтобы не наговорить ей лишнего и не обратить разговор в очередную темпераментную ссору. Короткая вспышка в голове — не гнева, не злости, а лишь смятения, непонимания и негодования. — Ну, извини! — съязвила Лили. — Лестрейндж хотел убить тебя за то, что ты со мной рядом, мне не оставалось ничего, кроме как бросить тебя, чтобы не подвергать опасности! Если бы ты узнал, что я отдала свою магию ради тебя, ты бы поверил, что я тебя не люблю? Отвязался бы от меня, не пытался бы защитить от любой тени? Блэк прошёл к ней, обдав целой вибрирующей волной тепла, уселся на стуле рядом. Он смотрел внимательно, вдумчиво — интересно, откуда он этому научился? — и до того Лили стало не по себе, что она снова отвела взгляд и устыдилась. — Первое: я и так в это не поверил. Второе: нет, не отвязался, а бегал бы, как цепная собачка, и следил за каждым твоим шагом, — спокойно сказал он. Смерил оценивающе полупустую бутылку медовухи и её наполненный до краёв бокал. — Можно? — Почему ты мне не поверил? — прошептала она. — Не хотел, — ответил он без малейшего намёка на улыбку. — Я задавал себе много вопросов, пытался понять всё то, что с нами приключилось, и каждый ответ так или иначе приводил меня к выводу, что… я определённо чего-то не знаю. Скрытая переменная, тайный мотив — то, что ускользнуло от моих глаз или было упрятано специально. И вообще, моей чертовски самовлюблённой персоне претила сама мысль, будто я для тебя ничего не представляю. С этим я чувствовал, что сам себе не нужен. Сириус долго смотрел на неё: веки полуопущены, будто в дрёме последних месяцев совсем её не видели, ресницы дрожат, золотясь от каждого проблеска усталого света. Прошла, наверное, целая вечность, прежде чем он коснулся её, а Лили в изнеможении потянулась за следующей лаской. Холодные пальцы грелись в его руках, в его тихих жадных поцелуях горячих суховатых губ. Кружил свет, яркая комната распадалась на отдельные детали, они оба выпали из тисков долгого сна и вновь обаяли, осязали друг друга и полностью этим наслаждались. — Ты не должна была… Это всё… Я не стою этого, понятно? — Не говори так. Я больше не хочу это слышать. — Не представляю, как ты жила всё это время… Я знал, — рьяно заявил он, — с самого начала был уверен, что что-то неладно! Ещё тогда, в Лютном, во мне поселились какие-то подозрения… А потом ты и вовсе перестала носить с собой палочку, забросила дуэли. А я же ещё заставлял тебя сражаться с Мэтьюссом! — вспомнив, изумлённо выронил он. Опрокинув ещё полстакана, он сделал неутешительный вывод: — Да я просто сволочь, каких поискать. Ты с самого начала знала, на что шла? С той самой секунды, как мой папаша рассказал о ритуале и о его цене? — Да. — И всё — ради меня… никто не жертвовал ради меня столько, сколько пожертвовала ты, — он тряхнул волосами, обдавая Лили талым снегом. Она улыбнулась его пламенному взору и тому, как потерянно он качал головой. — Мой папаша тебя просто надул. Он, знаешь, любитель всевозможных хитростей и тот ещё манипулятор, не хуже Лестрейнджа, по крайней мере, я его таким помню. Хотел сжечь его, да Блумс остановил… — Сириус, — укоряюще сжала губы Лили, — если бы не он… — Если бы не ты, а он тут и вовсе ни при чём! — Он помог мне, когда надежды почти не оставалось. Что бы ты о нём ни думал, и он, и твоя мать тоже, боялись, что ты умрёшь… Я уже была готова снова убить Лестрейнджа, чтобы увидеться с Дамблдором и попытаться у него разузнать хоть что-то! — Не торопись. В очереди на его убийство я первый, — издал многозначительно Блэк. — Ну, ничего, он бессмертен, его на всех хватит. Лили издала вздох. — Вот именно поэтому я и боялась сказать про шантаж. Всё из-за твоей дурной вспыльчивой натуры! Не вздумай угрожать ему или, тем более, убивать, слышишь меня? Он обещал убить нас всех за одну попытку его тронуть, понятно? Сириус глотнул медовухи, слегка сморщился от непривычной сладости — часть её осталась на губах, подобно сахарному сиропу. Лили испытала мутноватый, дурманящий проблеск желания попробовать его на вкус, она медленно наклонилась, опёрлась руками о его табурет и, не чувствуя ни стыда, ни страха, облизала мёд с его губ. — Ладно. Уговорила. Я не буду… его убивать. Пока, — Блэк выдохнул, его щёки запунцовели, как у подростка. Он смотрел на её призывной, даже вызывающий взгляд, одновременно удивлённый её смелостью и, вероятно, поражённый тем, как она сумела застать его врасплох. Она медленно опустилась на ноги, чувствуя лёгкую алкогольную дурноту, и сказала: — Не иронизируй, я совершенно серьёзна. — Я не иронизирую. Теперь я навеки твой верный раб, а ты - моя королева. Слушаюсь и повинуюсь. Она с удовольствием прыснула и с наслаждением завалилась на диван. Её так и клонило в спасительный сон, навеянный чрезвычайной лёгкостью и медовухой, но внутри, в животе, что-то сладко млело под его глазами, разнося по всему телу ток тёплой муки. Лили откинула волосы, так что они едва не касались пола, вздохнула, чувствуя, как блестит лицо от внезапно накатившего жара. Сириус смотрел на неё неотрывно, и его взгляд был прекрасен. — Подойди ко мне, — сказала она. Её слова звучали с особой решительностью, и он оказался рядом тут же. Он наклонился — потемневшие глаза Лили стали похожими на два притягивающих омута и обволакивали блеском и желанием само сердце. В этот момент достаточно было одного её слова, одного случайного прикосновения пальцев, чтобы он без лишних дум сбросился с обрыва в самую пропасть. Она притянула Сириуса за ворот рубашки, но он остановил её прежде, чем его околдовал волшебный ведьмин поцелуй. — Подожди, подожди, Лили. — Она не вняла ему, и тогда он осторожно, но очень твёрдо придержал руки, упрямо продолжавшие нападение на его рубашку. — Лили! Она отфыркнулась от волос, лезущих в лицо, и, покраснев совсем чуть-чуть — и то, скорее от жары, — ответила: — Не смей говорить мне подождать. Я знаю, ты этого хочешь. — Нет, лучше тебе этого не знать, — пробормотал он, всеми силами удерживая её трепещущее тело и своё. Сердце под рёбрами стучало, словно рвущийся из клетки дикий зверь, так глупо пленённый чарами её глаз. — Ты не понимаешь, чего хочешь, твой разум затерялся в бутылке медовухи… — Да, и именно поэтому мне не страшно. Я не настолько пьяна, Сириус. Каждой клеточке его тела хотелось согласиться с ней и поддаться её разбуянившейся натуре, твердящей так решительно, напористо, слишком разумно для пьяного человека. Сириус наклонился к лоснящимся щекам с поцелуем — скромным даром, отделяющим от самого края пропасти, глубины которой так и затягивали несчастных путников. — Я понимаю. — Да? — Да. Пойдём, пьянчужка, я уложу тебя спать. Лили застонала протестующе. Очередная несправедливость мира со всей силы дала ей пощёчину. Легко сказать — когда будет трезва! Он прекрасно знал, что ей трезвой ни за что не хватит на это безрассудства и смелости — по крайней мере, ей самой точно так казалось. Мучитель! Истязатель! Что ещё тут скажешь! Оказавшись на мягких подушках, пахнущих розами и мятой, она почувствовала, что проваливается в глубокий облегчающий сон. Сверху упало мягкое одеяло. — Ложись со мной, — позвала она. — Я больше не буду приставать. Честно, — состроила она невинное лицо. «Ну, вообще-то, я не соврала, — подумалось ей, стоило Сириусу лечь рядом. Растворившись в его тёплых руках, она изучала мягкую улыбку. — То есть, не совсем соврала. Сегодня я и правда больше не буду приставать. А вот потом ты от меня никуда денешься». * * * — Бишоп — староста Хогвартса?! Что?! — Вопль Ланы разнёсся на весь Большой зал, почти столь же ужасный, как и приговор, который был вынесен студентам несколько секунд назад. Мелани Бланш отправила гриффиндорке яростный взгляд и громогласно вычла у факультета десять баллов за «неподобающее поведение». Все гриффиндорцы разом уставились на сияющую в лучах собственной злобы Бишоп: она церемонно отвесила Бланш поклон, улыбнулась во все свои мелкие хорячьи зубы и тут же побежала вычитать баллы с собственного факультета, прекрасно памятуя о том, что старосты школы традиционно имеют на это право. «Минус двадцать очков с Когтеврана за глупую болтовню во время завтрака!» — прозвенело в воздухе. По залу разнёсся вполне логичный всплеск тихого негодования. — Это чёрт знает, что такое! — высказалась Мэйси, живописно завершая эмоциональную ругань поражённых друзей. Дарина открыла рот, а Хьюго аж глаза расширил от изумления. — Раз уж ты ругаешься, то дело действительно дрянь, — согласился Дик. Раздался визг. Первое свершение Бишоп в качестве старосты школы лишилось всяческого изящества, когда Мэтьюсс рявкнул на неё несколькими нелицеприятными словами о её скользкой подхалимской натуре. Из воплей Кэрри можно было догадаться, что Когтевран лишился ещё двадцати баллов. Бланш хищной птицей устремилась к столу громко негодующих. — Не сметь перечить новой старосте! Отныне вы все обязаны ей подчиняться! Она имеет право вычитать баллы у всех, не исключая студентов со своего факультета! Очередная попытка саботажа — и вы все отправитесь в подземелья! — Смотри, как бы сама в них не оказалась! — презрительно ответил Мэтьюсс. — Молчать, Мэтьюсс! Конечно, если не хочешь увести баллы Когтеврана в минус! Впрочем, это даже не самое худшее, что с тобой может случиться! В этой школе все давным-давно позабыли о правилах поведения! Декан Когтеврана профессор Рингок поспешил на помощь студентам. — Ого, это что, угроза? — громко присвистнул Хьюго. — Помолчи, несносный кретин! Твоё дело — подчиняться! — гаркнула профессорша, нависнув над ним угрожающей тенью. — Все в этом замке должны запомнить своё место, ясно?! Иначе лорд Лестрейндж пойдёт на крайние меры! — В этом замке круглыми днями одни стычки и потасовки. Что здесь происходит? — властно спросил Магнус Лестрейндж. Марк Честейн за его спиной довольно ухмылялся. Лили заметила его взгляд, мимоходом скользнувший по Дарине. Она, конечно, не могла, его почувствовать, но вдруг так сильно дёрнулась, словно взгляд задел её кожу грубым прикосновением. — Лорд Лестрейндж, — заблеяла Мелани, склонив перед ним голову, подобно невинной овечке перед волком. — Эти негодные мальчишки не подчиняются воле старосты и затевают школьное восстание! Мэтьюсс только вчера весь день просидел в подземелье за провокационные действия в сторону стражников… — Отлично. Пусть сегодняшний день тоже проведёт в камере, — без интереса отвечал Лестрейндж. — Студенты и преподаватели, бунта ради переступающие через рамки воздвигнутых нами правил, должны сиюминутно подвергаться наказанию. Это касается всех без исключений. Хьюго гневно поднялся, чтобы выдать громогласную тираду о свободе и равенстве, но Лили и Мэйси мигом удержали его и почти синхронно велели помалкивать. Нехорошее стыдящее чувство скручивалось в нитяной клубок, когда Мэтьюсса под руки повели по направлению к подземельям. Все гневно смотрели на Бишоп в её злосчастном самодовольном торжестве: для неё не было радости большей, чем осознание, что её враги один за другим отправятся гнить в камеры. — Посмотрите, она прямо-таки пышет удовольствием! — Лили едва не дрожала от гнева. — Я через ползала чувствую, как её мелкая гнилая душонка ликует! Так и хочется наподдать по её самодовольной роже! — Даже не думайте! — воскликнула Мэйси, когда и Хьюго выразил полнейшую солидарность с кузиной. Она прекрасно видела жаждущие справедливости гриффиндорские настроения и по опыту знала, что ни к чему хорошему они не приведут. — Посмотрите, да она же только и ждёт, чтобы кого-нибудь спровоцировать! Помяните моё слово, она ещё не раз пожалуется Бланш, если кто-нибудь посмеет ей хоть слово поперёк сказать! — А что нам делать, молча слушать, как она грабит наш факультет?! Она накинулась на свой же факультет в первую минуту, как стала старостой! — вскинулась Лана, трепеща от возмущения. — Представляете, скольких баллов нас лишит эта мстительная кретинка? Предсказание её сбылось: время великой мести Кэрри Бишоп наступило в ту самую секунду, когда она стала старостой. Под её горячую руку попал каждый ученик в школе. Самые младшие начали перемещаться исключительно кучками и так и сбегали гурьбой, завидев её приближение, каждый урок с её участием превращался в сущее бедствие с поминутным снятием очков с каждого, кто не так писал, говорил или неправильно на неё посмотрел. Конечно, никто не собирался терпеть её молча: ни ученики, осыпавшие её шуточками с головы до ног и щедро награждающие заклятиями подножки по несколько раз за перемену, ни преподаватели, активно осекающие её громогласные тирады. Бишоп не понимала, на кого нарывалась, она абсолютно не ожидала такого дружного сопротивления и от того ещё больше злилась и ещё больше распалялась. Лили даже было жаль это бедное, всем опротивевшее существо. Предрождественские хлопоты в этом году проводились под аккомпанемент снегопадов и буйствующих ветров. Первокурсники теснились в сенях громоздких зелёных елей, такие малорослые — ни дать ни взять волшебные эльфы, помогая преподавателям с украшениями, из рук в руки переходили драгоценные праздничные шары, подвески, волшебные парящие снежинки, изобретённые из настоящего снега, фигурки златокрылых ангелов и терпко пахнущие гирлянды омелы. Лица малышни сияли, словно начищенные галеоны. При взгляде на них ощущался не просто дух наступающего праздника, а дух потерянного детства, которое почти всем в этой школе пришлось оставить далеко позади. Лили была удивлена, но ни злокозненному Лестрейнджу, ни его подпевалам-захватчикам не удалось сломить нерушимую общность обитателей замка. Правила, конечно, заметно смягчились с момента их условного договора: теперь мало кого можно было застать в подземельях коротающим часы и дни, стражники, получившие втык, вели себя заметно осмотрительнее и тише и почти никого не трогали. Единственным, кто постоянно нарывался на драку своим острым языком, оставался бунтарь Алекс, который был вне себя все последние дни и явно искал способ привлечь к себе внимание. Подружки двусмысленно косились на Лили, а она под сжатыми губами скрывала недовольство и стыд: не стоило рассказывать им, что глубоким вечером Мэтьюсс, возвращаясь с отработок, обнаружил её с Сириусом целующимися под статуей трёхглазой ведьмы. Но не он один был сконфужен их внезапным перемирием. Внезапное потепление между ними ни для кого не осталось секретом. Разумеется, как и всегда, слухи по Хогвартсу расползлись со скоростью света, студенты сплетничали без устали и передавали друг другу всё новые придуманные и непридуманные новости дня. Вскоре Макс Мейбл начала появляться на людях с заплаканными красными глазами, и Лили видела, как дрожали её губы всякий раз, когда взгляд натыкался на Сириуса. Пару раз она даже слышала грудные рыдания в женском туалете, но, конечно, не была точно уверена, что это Макс: в конце концов, в Хогвартсе слишком много девушек, и всем им было, о чём страдать. Несмотря на близящийся праздник, несмотря на радостную суету и общие светлые настроения, Лили то и дело возвращалась к обещанию Лестрейнджа. Не прошло ни дня, чтобы она не вспомнила о семье, томящейся где-то в плену. Они пытались найти лазейку, прошерстили весь Лютный переулок в поисках возможных знакомых из банды Бенсона, хватались за каждую зацепку, чтобы найти месторасположение шайки, но всё было тщетно. Единственным выходом оставалось допросить самого Бенсона, но его стражники перевезли в имение Лестрейнджа, лишив Орден всяческих соблазнов. Сириус видел, как она металась в беспокойстве, и раз за разом пытался навести порядок в её голове. Первое: Лестрейндж не посмеет никого тронуть, будучи уверенным, что Лили обладает единственным в мире оружием от бессмертия. Второе: никто не посмеет причинить вреда орденцам, тем более, их бывшие товарищи, прошедшие почти целую войну плечом к плечу с Гарри. Уверенность Сириуса вселяла уверенность в неё, но страх после каждого успокоения просыпался вновь. За несколько дней до Рождества Лили получила записку, в которой он пригласил её в некое «тайное местечко» и обещал зайти в четыре. Мысли привычно миновали слово «свидание», казавшееся ей всегда немного старомодным и пошлым, но ум продолжал генерировать различные идеи запланированной мести. Она прекрасно всё понимала и знала, что в ту ночь поторопилась по глупости и нетрезвости, а он правильно и верно её удержал, однако подразнить его хотела жутко. Её женские чары не дремали, Лили то и дело испытывала стоический характер Сириуса различными выдумками. И этот случай она тоже упускать не стала. — Привет, — она легкомысленно улыбнулась ему и отвела с лица мокрые, сочившиеся водой волосы. — Извини, я немного задерживаюсь. Ты подождёшь, пока я переоденусь? «Переоденусь» оказалось громким словом, не вполне применимым к ситуации. Из предметов гардероба на Лили было одно лишь полотенце, которое не то что не скрывало тело, а, наоборот, старательно его подчёркивало. Стоит ли говорить, что Блэк впал в ступор где-то на полминуты. Как минимум. — Будет странно, если я отвечу нет, — хмыкнул он, слегка подобравшись и приосанившись. Как обычно его спасло чувство юмора. — Слушай, раз уж ты не смущаешься открывать дверь в таком виде, можешь пойти прямо так. Лили улыбнулась ещё шире — хотя на ухмылку это тоже было весьма похоже — и, деловито поправив полотенце, устремилась в спальню. Она вернулась через двадцать минут, одетая в джинсы и чёрную водолазку, с забранными в пучок волосами. Белла мгновенно слетела с плеча Сириуса и преданно устроилась на её. Следующие несколько минут она под дружный смех пыталась изучить непонятное творение на её голове и то и дело забиралась в пучок клювом, как если бы искала в нём ужин. Они уселись на мотоцикл, припаркованный у входа, и ринулись между потоков гудящих автомобилей. Лили провожала взглядом пустыри с завалами взорванного асфальта, где когда-то стояли светские бутики, дома и церкви, огороженные лентами обломки зданий, вокруг которых сновали люди с транспарантами, добиваясь права голоса… Вскоре центр города остался позади — они свернули с оживлённого проспекта в сторону скромного обжитого района Вест-энда, и здесь, на пустой магловской улице, в воздухе над ними вознёсся неистово белый круг величиной с дверь. — Междугородний портал, — объяснил Сириус, пряча палочку в карман. — Таких полно по всей Великобритании. Выдумка Министерства, позволяет всем волшебникам быстро удрать практически с любой точки города. Незаменима при нападениях Орков, позволяет и маглов эвакуировать, в случае чего. Лили сильнее прижалась к его плечу. — Мы уедем из Лондона? Куда это? — Наш путь лежит в графство Ланкашир, это недалеко от Манчестера. Вряд ли ты там была, а я провёл в тех местах большую часть молодости, — улыбнулся он. — Держись! Он наложил на них чары невидимости и рванул вперёд. Мотоцикл затрясло на подходе к порталу, мир вокруг зарябил, затуманился вспышкой серебра, и неприметные домики из оранжевого кирпича исчезли в стискивающих округу серых облаках, сгинули под волнами бушующего моря, как скалистые берега во взрывающихся брызгах пены. Лили поражённо смотрела в даль налившегося бледно-розового горизонта, уходившего куда-то за грани человеческого зрения. Она вскочила с мотоцикла — песок хрустел под ногами вместе с водорослями — и замерла у самых волн, словно непрошенный гость на пороге чужого дома. Она коротко рассмеялась и вскинула руки. — Я никогда не была на море! — Правда? Лили оглянулась на него, застывшего со скромной улыбкой. Он, должно быть, не понимал, что только что открыл для неё целый мир. — Это всегда была моя детская мечта. Купаться, исследовать живой мир на дне, загорать… Мама с Джеймсом ездила на средиземноморье несколько раз, и, поскольку папа никогда не брал отпусков, то пытался уговорить меня поехать с ней… — Дай-ка угадаю: ничего не вышло. Она грустно хмыкнула, сделав шаг навстречу морской пене. Мягкий шелест волн обволакивал слух, незаметно закрадываясь в старые забытые воспоминания. — Я каждый раз закатывала истерики, точнее говоря — просто рыдала от ужаса. Я бы охотнее прыгнула в логово василисков, чем провела несколько дней рядом с ней. Но я так хотела увидеть мир… Если бы было можно, я бы побывала везде, в каждой точке планеты. Наверное, мне до сих пор хочется этого. Каждый раз вспоминая об этой своей мечте, я чувствую, что в реальной жизни мне становится так тесно и душно… будто я не там, где должна находиться. Не на своём месте. Солёные волны бушевали всё сильнее — видимо, надвигался шторм. Посреди декабря Ирландское море было диким, неукротимым и совсем неприветливым, будто отталкивающим каждого, кто придёт, подобно сердитому ворчащему старику. А летом — летом, наверное, так и манило туристов. Лили представляла чистую голубизну сияющих вод под солнечными сводами, парящих большекрылых чаек, оглашающих возмущёнными возгласами всю округу и изобилующую зеленью флору. Сириус сделал вдох, словно оценивая на вкус резкий солёный воздух, и заправил Лили за ухо растрёпанную прядь. — Мне знакомо это чувство. Мир слишком огромен, чтобы прожить всю жизнь, не увидев его. Ты ещё успеешь исполнить все свои мечты. У нас всех есть такой шанс — делать то, что мы хотим, без оглядки на прошлое и планов на будущее. Они немного прогулялись, но их путь стоял дальше морского побережья — через небольшую деревню, заброшенную на зиму. Небольшие, но ухоженные домики были беспорядочно разбросаны в тенях статных дубов и тонких осин. Чуялось странное забытьё в опустевших улочках, тёмных окнах и наглухо закрытых дверях, не ждавших гостей. Но летом, наверное, здесь тоже всё расцветало и оживало. — В средние века здесь правила династия Ланкастеров, да? Их противостояние с Йорками было одним из самых продолжительных в те времена. Я читала, что некоторые представители обоих семей были волшебниками и учились в Хогвартсе. — Так и есть. На первом курсе нам травили байки, что, якобы, Ланкастеры являлись выпускниками Гриффиндора, а Йорки — представителями Слизерина, и будто бы часто друг с другом конфликтовали, тем самым породив всем известную традицию межфакультетско й розни, — заметил Блэк. — Так вот, в чём дело! Оказывается, это они во всём виноваты. Видимо, у потомков Йорков теперь популярностью пользуется Когтевран! Скажи, здесь всегда так тихо? — Обычно маглы не приезжают сюда раньше весны. Климат незавидный, с осени бушуют морские ветры. Но весной становится оживлённо, веселье, танцы до утра, даже ярмарки с разными безделушками… — Ага, и девушки в купальниках… — Лили не упустила случая его подколоть. — И такое бывало, — согласился Блэк, за что получил лёгкий толчок в плечо. Они проехали замёрзшие заросли дубов и ив, и их взглядам предстали высокие массивные ворота из кованого поржавевшего железа, огибающие довольно просторный периметр заброшенного сада и спрятавшийся за ним трёхэтажный дом: величественное, но довольно уютное и вовсе не помпезное на вид здание из красной черепицы. Чувствовалось, что дом был давным-давно покинут и уже не ждал возвращения хозяев, и, тем не менее, дом не потерял стати и продолжал тускло, но всё же блистать первозданной красотой векового владыки местных земель. — Это дом твоего дяди Альфарда? — изумлённо спросила Лили. В её фантазиях он был определённо меньше и не походил на настоящий особняк. — Догадалась, да? Жаль, сюрприза не получилось, — Сириус взмахнул палочкой, цепи заскрипели, ворота взметнулись перед ними, подобно крыльям. — Тебе нравится? — Он такой огромный! Наверное, раза в три больше моего! — воскликнула Лили, примерно прикидывая, сколько же там комнат. — Ты что, жил в нём один с семнадцати лет? Наверное, одного эльфа-домовика не хватило бы, чтобы следить за порядком! Она понеслась по щедро заросшей мхом каменистой дорожке, изучая заросли ив, яблонь и орешников. Увитые серым плющом лавчушки скрывались, словно робкие гостьи, из-под одеяла засохших листьев. Тут и там виднелись кусты дикой ежевики и чертополоха, погрязшие в жёлтой траве. Кроны деревьев были увешаны гнёздами птиц. При виде гостей беспокойно заметались между деревьями яркие малиновки и затрепетали песней скворцы. — Здесь есть защитные заклинания? Иначе за столько лет его бы точно разграбили! Этот дом всегда принадлежал твоему дяде, или достался в наследство от родителей? Твоя мать долго возмущалась из-за того, что он так и не завёл семью? Ты уверен, что у него не было детей? Сколько здесь комнат? Сириус едва поспевал за ней и отвечать на этот шквал вопросов. Последние пятьдесят лет дом защищали нерушимые родовые чары отца Сигнуса, Вальбурги и Альфарда и родного деда Сириуса Поллукса Блэка — ещё одного любителя тайной магии и «обладателя врождённой паранойи». Так уж вышло, что любимчиком отца был младший — Альфард, и потому второе и последнее из поместий Блэков отошло именно ему. Сириус предполагал, что именно этот болезненный укол по раздутому самомнению заставил Вальбургу в своё время выжечь родного брата с семейного гобелена (явно насмехаясь над сестрой, он передал поместье в наследство Сириусу, которого на тот момент тоже выжгли с древа как предателя). Бремени супружества дядюшка Альфард избегал так старательно, что от многочисленных навязываемых родичами невест пускался в бега по всему белому свету — Лили поняла, что он был отъявленным путешественником, — а о детях и вовсе никогда не мечтал. Скорее всего, всех возможных отпрысков ему заменяли племянники, а Сириус и вовсе среди них был любимчиком. — Там ты не найдёшь ничего интересного, — сказал он, когда Лили попыталась поднять ставни массивной двери. — Но мне интересно! — возопила она протестующе. — Лили, там сплошная пыль и докси, даже Гриммо в сравнении с этим домом пятизвёздочный отель. Может быть, когда-то мы с этим всем разберёмся… А сейчас наш путь лежит наверх, на крышу. Залезай. Они пролетели мимо весёлых витражей, изображающих, судя по всему, целую историю про истребление троллей, и плавно опустились на чуть покосившуюся крышу. Лили осторожно ступила ногой, старательно надеясь не провалиться на ровном месте, Сириус подал ей руку и помог подняться на небольшое возвышение у дымохода. Ей пришлось закрыть глаза на мгновенье, потом открыть, но увиденное не переставало быть действительностью. Из горла вырвалось: — Не может быть. Она обернулась на Сириуса, глядя с беспомощностью и растерянностью маленького ребёнка. Тёплый шерстяной плед, бутылка вина и два бокала до сих пор казались хитрой игрой воображения. Блэк усмехнулся уголками губ, посмеиваясь то ли над ней, то ли над самим собой. — Не очень-то похоже на радость. — Скорее, на шок. — Это что, так удивительно? Хорошо, хорошо, допустим, так и есть. Но не смотри же ты так, словно я на твоих глазах убил беспомощную старушку. Допустим, что мне надоело быть невнимательным козлом без всяких приличий, и я решил хоть как-то загладить свои грехи перед твоим высочеством. Она не могла вымолвить ни слова, боясь испортить шаткость момента неуместной шуткой или вызванной растерянностью невольной грубостью. С другой стороны, молчать, словно рыба, в такой ситуации было тоже как-то странно, поэтому, чувствуя себя донельзя глупо, Лили вымученно брякнула: — Здесь красиво. Это было чистой правдой — с крыши открывался откровенно восхитительный вид на близлежащие окрестности, прибрежные красоты моря и раскидистые горные равнины в снежных шапках декабря. Лили уселась на плед и обняла холодные колени, стараясь стать менее заметной для озадаченного Сириусова взгляда. — Тебе не нравится? — с разочарованием спросил он. — Нет, нет, мне нравится. Правда, — она схватила его холодную ладонь и объяла своими, — правда, Сириус! Я просто не ожидала этого, вот и всё. У нас ещё не было такого свидания, правда ведь? Прости, — тихо добавила она. Он опустился рядом, взмахнул палочкой — и по всей крыше, словно светлячки, загорелись свечи. И очень вовремя, потому что на Ланкашир уже опускались голубовато-синие сумерки. Сириус и Лили переглянулись, и, ни слова не говоря, накрылись пледом. Он снял пробку и разлил вино по бокалам. В холоде разлился терпкий разогревающий запах выдержанного винограда. — Я тебя не виню. Знаю, стоило это сделать раньше, но ты, вероятно, знаешь, что моя натура отличается редкой чёрствостью и неромантичностью… — Как, впрочем, и моя. — Наверное, в этом мы сходимся, — согласился Сириус. — Но всё равно это приятно. Очень. Он долго смотрел на неё, её смущённую улыбку, глазами, блистающими тайной чёрных сумерек. Лили глотнула вина — сладкого, крепкого и, вероятно, довольно старого — нагнулась ближе, обтянула руками тёплую спину, нашла губами жар его губ и дразняще провела по ним пальцем. Сириус, теряя остатки терпения, впился в её рот и услышал почти беззвучный трепетный стон. Но Лили вдруг отпрянула, подняла руку, взъерошивая чёрный загривок, и с дьявольской улыбкой на устах негромко промолвила: — Ты уверен, что понимаешь, чего хочешь? Кажется, твой разум затерялся в целом бокале вина. Я не ошибаюсь, ты ведь так мне сказал в тот раз, когда… — Чёрт, Лили, да ты издеваешься?! — Нет, просто мщу, — сообщила она, и после пяти секунд молчания над окрестностями разразился дружный смех. * * * Рождество пришлось на спокойный умеренный день, без снегопадов и буйства декабрьских ветров. Дом на площади Гриммо преобразился под навесом праздника, посветлел и налился всевозможными красками: стараниями жильцов к утру он оказался буквально усыпан гирляндами и цветущей омелой, на искусственных декоративных ёлочках болтались леденцы и настоящие шишки, а над канделябрами трепетали заводные феи в платьях, похожих на лепестки цветов. Тут и там висели самодельные еловые венки, украшенные шишками, цветками орхидей и красными бусинами рябиновых ягод. Накануне ребята устроили настоящее соревнование за лучшую поделку, и лавры победителя полноправно достались Мэйси: её аккуратная утончённая работа ныне висела над камином. После месяца проживания в отеле Лили наконец вернулась домой. Хьюго устраивал вечеринку для Армии Хогвартса в их «секретном штабе», а затем планировалась перенести празднование на Гриммо и отметить Рождество в узком семейном кругу — все приготовления взяли на себя Тереза, Клэр и Марион. Флёр и Доминик плохо себя чувствовали и отказались от приглашения за пару дней, зато Тедди и Мари обещали прийти чуть позже с маленьким Ремом и кучей подарков. Вечером, собравшись, Лили и Сириус переместились через каминную сеть в его учительские комнаты. — Девчонки смотрят на тебя так, словно ты сам Аполлон во плоти, — шёпотом хихикнула Лили. Сириус закатил глаза. Он слишком привык к восхищённым женским взглядам, чтобы обращать на них хоть какое-то внимание — они вызывали в нём, в лучшем случае, скуку. Он надел простую белую рубашку и чёрные брюки, и тем не менее расфуфыренные ребята-старшекурсники, шедшие разрозненной толпой с девушками им навстречу, не сравнились бы с ним по степени элегантности. Лили, на свой собственный взгляд, тоже оделась без особых изысков: чёрное платье выше колена, сапфировое ожерелье да маленькая роза в волнистых волосах; и всё же молодые люди провожали её очень заинтересованными взглядами. — Даже не вздумай, — сказала она, стоило Сириусу открыть рот для какого-то громкого комментария. Тот досадливо сморщился, и, когда она отвернулась, весьма аккуратно наслал на особо не понравившегося парнишку заклятие подножки. Они прошли мимо двоих стражников, оставшись незамеченными. По школе пронеслась молва, что Лестрейндж куда-то уехал, и его верная братия, почувствовав свободу, решила хорошенько расслабиться на Рождество. Некоторые даже открыто распивали огненное виски на посту. Выручай-комната встретила новых гостей оглушительной музыкой и взрывом хлопушки у самых ушей. — Ну наконец-то! — прокричал Хьюго, просочившись сквозь толпу. На нём была голубая рубашка с красной бабочкой. — Вы последние! Народ, закрываем двери! Выключаем свет! Рождественская вечеринка протеста объявляется открытой! Полились оглушительные приветствия, все махали им, расплёскивая шампанское и пиво. Когда Лили и Сириус протиснулись через нагромождения воздушных шариков, все свечи погасли, и заиграл гигантский диско-шар, переливающийся, словно звезда. Начались танцы. Хьюго повёл Мэйси, одетую в белый топ и длинную развевающуюся юбку, Лану пригласил, явно смущаясь, Мэг Доусон (её короткое красное платье привлекало очень много внимания). Но не все нашли себе пару на этом празднике жизни. Лили заметила одиноко восседающих на лавочках Медвина и Мэтьюсса: посмотрев на первого почти без презрения, она неодобрительно приподняла брови, когда заметила выпивку у второго. В последнее время он слишком часто злоупотреблял алкогольными напитками и имел наглость заявляться подшофе даже на уроки. — Я схожу за выпивкой, хорошо? — Блэк явно их не заметил, потому что иначе уже встал бы на дыбы. Лили хотела было затесаться где-нибудь в уголке, но вдруг из ниоткуда выскочил, хихикая, Дик, и повесил на неё клоунский колпак. Он замахал руками, явно имитируя клубный танец, и со стороны это выглядело так, словно на него напала невидимая стая назойливых мух цеце. — Ну что ты такая угрюмая, Лили, давай веселиться! Моя любовь, моя любовь, моя любовь, мои слова-а-а-а, — он загорланил песню во всё горло, отчаянно жестикулируя, — я обо всём забыл, и кругом голова-а-а-а… Она подозрительно принюхалась. — Дик, ты обкурился? — Совсем немного! Это всего лишь Веселящий турнепс! Хочешь попробовать? От необходимости заводить лекцию о вреде волшебных психотропных веществ её избавил Хьюго, который забрался на небольшую сцену с объявлением. Торчащие из рыжих волос конфетти, забрызганная шампанским рубашка и лицо, раскрашенное фломастерами — всё свидетельствовало о том, что он стал жертвой нападения пары шутовских заклинаний. Кэндис Корнер направила на него фотоаппарат и запечатлела момент. — Прервём нашу идиллию медленным танцем. Дамы приглашают кавалеров, кавалеры приглашают дам! Кое-кто из девушек выразил огромное желание выступить и спеть песню… о чём? Конечно же, о любви! Лили увидела призрачное белое платье, длинный подол которого терялся на ступенях, блеснуло серебро серёжек — и на сцену вышла, покачивая высокой элегантной причёской, сама Максимеллиан Мейбл. По залу прокатился общий зачарованный вздох. В таком наряде, с белым хрупким лицом, не признающим волнения, она была похожа на прекрасного ангела, который спустился на эту землю с самих небес. Хьюго отвесил ей поклон, взмахнул палочкой — заиграла пронизывающая мелодия скрипки. Мейбл осталась одна. И она запела. Её голос полился тончайшим серебром. Она пела о страданиях безответной любви и обманутых надеждах, о несчастной девушке, лелеющей единственную в жизни любовь — мужчину, который терзал её равнодушием и любовью к другой. Лили стояла, не шевелясь, но у танцующих эта баллада снискала особую популярность. — Ого, что я пропустил? — удивился Сириус. Лили молча взяла у него бокал шампанского и выпила залпом. Она чувствовала острую необходимость охладить чувства, заглушить хоть чем-то вдруг проснувшийся накал страстей в груди. И поспешила с резким ответом. — Можешь радоваться, она посвятила тебе целую песню. Он оторопел, задержав взгляд на Макс секунд на десять, а затем взял Лили за руку. — Я её об этом не просил. — Я знаю… пойдём, потанцуем? Думаю, ей должно понравиться, — с невольным раздражением заметила она. Блэк терпеливо положил руку на её талию, и они затанцевали среди всех прочих. — Для чего весь этот спектакль, как ты думаешь? Она ведь прекрасно знала, что мы здесь будем — чего она пыталась добиться? Разозлить? Ничего не выйдет. Мне ещё больше становится её жаль. Она положила голову на его плечо и поймала в толпе лицо Ланы. Та указала пальцем на сцену, но Лили поняла её гораздо раньше, чем увидела всё своими глазами: по лицу Макс катились слёзы, и, не переставая петь, она смотрела на них, смотрела всё то время, что они танцевали. Кто-то начал шептаться, показывать пальцами. Стоило песне прерваться, Мейбл поклонилась и скрылась в закулисной тени, где её уже ждала Кларен. — Поблагодарим Макс за прекрасное исполнение… — Прекрасное исполнение! Ага, как же! — зашипела Дарина, исторгая волны истового возмущения. Джеймс едва поспевал удержать её, чтобы не дать ни в кого врезаться. — Нет, вы слыхали? Что она о себе думает, а? Увидела, какие вы счастливые, и решила взять всё и разруш… — Не заводись, — ответила Мэйси, удерживая длинный подол юбки, явно мешающий передвигаться. — Нет смысла на неё злиться. По-моему, она лишь ищет способ высказаться и избавиться от своей боли… Томас, конечно, была с ней в корне не согласна, но начавшуюся дискуссию остановил Сириус, предложив всем выпить, и Дик — ему не терпелось начать запуск салютов. Друзья щедро делили выпивку под нескончаемые запалы и взрывы, стоя под красным стягом льва, и без умолку болтали и смеялись, наблюдая за вальсирующими парочками. Некоторые из них были уж очень неожиданными. Дик, набравшись смелости, повёл на танцпол смущённую Кларен Клипсон. Мэг Доусон пригласил Макс, звезду вечера — и та, что удивительно, не отказала. Вот Медвин, слегка сконфузившись под ответственным моментом, позвал на танец Лану: для этого ему пришлось преодолеть громогласное гриффиндорское «О-О-О-О-О» и пережить ровно пять упрямых отказов. В конце концов, когда Лили взяла ответственность за изрядно пьяноватую подругу на себя и велела ему катиться куда подальше, Лана с громким иканием приняла приглашение. Зрелище они, конечно, представляли презабавное. Особенно забавно было, когда Медвин, не в силах противиться природному идиотизму, сморозил дурацкую шуточку, и Лана в порыве горячих чувств вылила на него кувшин пунша. Из рук в руки передавался фотоаппарат, успевший запечатлеть почти все лучшие моменты. Хьюго и Мэйси, целующиеся Джеймс и Дарина, Мэг Доусон, внезапно потерявшийся под столом (и до сих пор искавший выход), Дик, запускающий хлопушку… Но находились и те, кто всячески избегал прилипчивых фотографов. Лили и Сириус дружно скрывались от камеры во всех уголках Выручай-комнаты и всё равно были уверены, что парочка компрометирующих кадров на них уже имеется. Стрелка часов быстро стремилась к девяти. Скоро на площади Гриммо будет ждать сытный рождественский ужин. Сириус громко обсуждал с Диком новые волшебные вредилки, Лили терпеливо ждала момента общих сборов и коротала время, устало прислонившись тёплому плечу. Никто не заметил, как к лавке подобралась незваная и никем нежданная тень. — Я хочу с тобой потанцевать. Все трое подняли взгляд. Нетрезво шатаясь, Алекс Мэтьюсс в упор смотрел на неё упрямыми глазами с недобрым блеском и протянул руку — Лили недоумённо переводила взгляд, будто не понимая, чего он вообще хочет. — Ты и правда думаешь, что она согласится? Ты настолько пьян? — поинтересовался Сириус. Голос Блэка подействовал на него, как красная тряпка на быка: Алекс взъерепенился, скинул зло пиджак и гаркнул с ненавистью: — А я тебя не спрашивал! Я спрашивал её! Пусть она мне отвечает! Чем я хуже тебя? Лили поднялась, одновременно удерживая Сириуса за плечо. Оставаться здесь дальше явно не стоило. Её голос был предельно спокойным: — Я отвечаю. Я не буду с тобой танцевать. Пойдём, Сириус, нам уже пора. Мэтьюсс так резко хватанул её за локоть, что она с трудом удержалась на ногах. — Нет, ты не пойдёшь, пока со мной не станцуешь! Сириус рыкнул, подвинул Лили с дороги и схватил парня за шкирку. — Где тебя учили обращаться с девушками, Мэтьюсс? Хочешь, могу научить тебя хорошим манерам? Предупреждаю, это весьма травматично. Скорее всего, останешься без конечности — не знаю, правда, какой именно! — Сириус, перестань! Ты же видишь, он пьян! Мэтьюсс извернулся и лягнул его ногой, пытаясь вырваться из хватки, и кулак Сириуса проехался ему по носу. Алекс с воплем оттолкнул его и замахнулся в ответ, но Блэк, ожидавший этого удара, отмахнулся и резво повалил противника на пол. Мэтьюсс подставил ему подножку, поваливая следом за собой, и накинулся на него с кулаками сверху. Донёсся яростный стон боли сквозь зубы, и Лили с головы до ног пробирали мурашки. — Не надо! Хватит! — в конце концов, ей ничего не оставалось, кроме как кинуться между ними. Она схватила Сириуса за рубашку, пытаясь оттащить, и не успела отреагировать… к сожалению, не успела даже заметить секундного промелька рядом со своим лицом, зато сразу же — сразу же — почувствовала жгучую боль. Мэтьюсс медленно и пьяно посмотрел на свой кулак, пытаясь сообразить только что произошедшее. Лили почувствовала, как по губам сочится солёная кровь, и от чувства шока даже позабыла о Сириусе: белый, как мел, с горящими глазами он тут же схватил противника за шкирку и приложил головой о пол: — Как ты смеешь, урод? Набежали танцующие. Для того, чтобы оттащить от Алекса извергающего ненависть Блэка, понадобилось четверо семикурсников, к Лили набежали подруги. Они заколдовали ей разбитые в кровь губы, не переставая честить пьяницу на чём свет стоит, но сама она так и не смогла ничего сказать. — Попробуй приблизься к ней хотя бы на десять шагов — я сделаю так, что твоей жалкой шкурки никто никогда не найдёт, понял меня?! — рявкнул Сириус, когда Алекса повёл прочь из зала Медвин. — Мне кажется, нам всем пора домой, — сказала Мэйси. Лили вышла из камина первой, а Сириус — следом. Кухня встречала хозяев запахом слегка подгоревшей индейки, шоколадного пудинга и яблочного пирога. Щедро накрытый праздничный стол с полыхающими свечами манил к себе взгляды. Высокая ель посреди кухни прятала гору подарков. Клэр и Тереза, поприветствовав их, продолжили радостно обхаживать стол с вооружением из салфеток и столовых приборов. — С Рождеством! Ого, вы что, подрались? — удивился Блумс. Он принарядился в рубашку с полосатым зелёным галстуком. Лили устало опустилась в кресло, обнимая себя руками, а Сириус, чуть погодя, скрылся в коридоре. — Счастливого Рождества! — хором проскандировали Марион и миссис Аллистер. Обе — элегантно одетые и уложенные, сверкающие, словно рождественские украшения. Генри их появление слегка смутило. — Эй, Блумс, на что это ты так уставился? — задорно поинтересовалась миссис Энджел. — Я? Ни на что! Я жду свою индейку! — поспешил оправдаться он и тут же уткнулся носом в тарелку, пытаясь незаметно слиться с окружающей обстановкой. Дружный женский смех прозвенел серебряными колокольчиками, словно говоря: какие же всё-таки эти мужчины недотёпы! — Мам, где мои подарки?! — воскликнул маленький Томас, вбегая в кухню со световым мечом. — Да здравствуют джедаи! Марион начала было что-то говорить, но Генри прервал её, смерив мальчика критическим взглядом мирового судьи: — А ты в курсе, что подарки полагаются только послушным детям? Не тем, кто людям в овсянку подсыпает жуков, и точно не тем, кто тыкает взрослых своими игрушками! Если справедливость есть, этот год ты останешься без подарков, даже самых маленьких! — Помолчи, Блумс! Выискался, понимаешь ли, воспитатель! Милый, не слушай этого дурака. Ему в этом году наверняка ничего не достанется, кроме удара сковородкой, если не перестанет лезть не в своё дело! — грозно сверкнула Марион глазами и озабоченно огляделась. — Ну, и куда запропали все остальные? В этот момент под возмущённый клёкот Блумса из камина выпорхнула Мэйси. В следующие пять минут вышли и все остальные. Последним был… настоящий Санта-Клаус, в бархатном красном наряде с белой пушистой оторочкой, с белой бородой до груди. — Хо-хо-хо! А вот и я! Принёс вам подарки, мои маленькие детки! Лили безумно захохотала, заметив, что у новоявленного Санты проваливается часть ватного пуза. — Ого, Санта! — завопил Том. — Ой, а почему Санта так похож на Джеймса?! Они родственники? Сквозь смех последовали совершенно серьёзные заверения в том, что Санта Клаус является троюродным дедушкой четвероюродной бабушки двоюродного дяди Джеймса, Лили и Ала. Но Том оказался более смышлёным ребёнком, чем они считали. — Да ладно вам, я же не дурак! — он возмущённо топнул ногой. — Я и так знаю, что Санта Клауса не существует! Давайте уже дарить подарки! Началась суматоха со срочной оккупацией ёлки и передачей всевозможных коробочек разных форм и размеров, предусмотрительно подписанных сверху. Лили с удовольствием наблюдала, как открывали её подарки, и скромно отмахивалась на любые благодарности. Дарина в восторге изучала новую цепочку наощупь, Мэйси, немного шокировано, но всё равно очень радостно приняла на воспитание двух карликовых пушистиков и уже придумывала им имена, Хьюго с Диком оживлённо обсуждали новые и абсолютно одинаковые наборы для полировки мётел. Лана, чередуя французский разговорный с русским ругательным, примеривалась к новой шёлковой блузке. Терезе досталась большая коробка со всевозможным чаем из разных уголков планеты — Лили не знала, что подарить, но в последний наткнулась на чайный магазинчик и вспомнила о её любви к этому напитку. Марион с удовольствием вкушала новые элитные духи, Джеймс любовно прятал ото всех бутылку выдержанного французского виски, а Блумс принял новенькую белую рубашку. На вопросы об ограблении банка Лили скромно отмолчалась. Том по наущению матери наградил её смущённым поцелуем в щёку, явно оценив большущий набор конструктора. Даже Мэри, спустившаяся в самый разгар рождественской лихорадки, не осталась обделённой и теперь довольствовалась новым шарфом под цвет пальто (слова благодарности так и застревали в её горле, но Лили не стала уделять этому внимание). Сириус заявился, когда с разбором подарков было покончено. Лили к тому моменту полностью изучила свои рождественские приобретения. Дарина и Джеймс преподнесли ей косметический набор, Хьюго и Мэйси — замечательные исторические томы о средневековье, а от Терезы досталось новенькое сквозное зеркальце, обрамлённое настоящим серебром. Подарок Марион заставил всех девушек таинственно захихикать: когда Блумс спросил, что это у них там такое, никто так и не проговорился про коробку с красивым нижнем бельём (все дружно пообещали унести эту тайну с собой в могилу, чтобы не шокировать беднягу!). Подарки Блэка остались нераскрытыми ждать на столе и поначалу не внушали особого оптимизма. — Собачий корм? Вы серьёзно? — осведомился он, изучая пакет с радостной мордочкой пуделя. Они чуть не подавились едой от смеха. — Блумс, твоя идея? — Не-а, Джеймса. Мой соседний, — невозмутимо отвечал тот. Новоявленный Санта-Клаус, чья анонимность была обнаружена, издал тихое ругательство. Сириус раскрыл следующую коробку. В ней оказался ошейник и настоящий собачий поводок. Раздался вполне логичный новый взрыв хохота, во время которого Мэйси расплескала своё шампанское, а Лили в безумии скатилась на пол. — Очень смешно, клоуны, — хмыкнул Блэк. Следующим ждал небольшой подарок в синей фирменной коробочке — когда он достал серебряные часы, раздалось громкое «О-о-о!». — Вау! Ха, видали? — с превосходством заявил он. — Хотя бы один человек во всём мире обо мне позаботился. Конечно же, это Лили. Она согласно улыбнулась и помогла застегнуть, заодно проверяя, не повредились ли. Блумс завистливо засвистел и заявил, что поводок смотрелся бы гораздо лучше. Под дружное хлопанье Сириус поцеловал Лили в щёку, скромно, но этот поцелуй всё равно показался ей самым нежным на свете. Когда все отвлеклись на угощения, они отошли в укромный уголок. — Прости меня. Не стоило затевать драку с этим криворуким уродом. Точнее сказать, стоило, — осёкся он, — но уж точно подальше от тебя. Когда представится возможность, отделаю мерзавца по первое число. — Сириус! — Ладно, ладно, не буду, — пообещал он тут же, но Лили, конечно, поняла, это лишь для её успокоения, и план мести в его голове уже процветает. — У меня тоже кое-что есть для тебя. С Рождеством. Лили в неясном предвкушении распаковала жёлтый конверт с бантом. В руках оказались две твёрдые бумажки, она не сразу поняла, что это, даже когда прочитала чёрным по белому, слова на несколько секунд застряли в горле. — Путёвки в… Путёвки в Париж?! О… я… ты это серьёзно? Это не шутка? — Шутка — это когда на Рождество получаешь ошейник и собачий корм, а вот путёвка в Париж это совершенно серьёзно. Ты же хотела посмотреть мир, помнишь? — Он коснулся её руки, улыбаясь. — Можно начать с Франции. Я забронировал номер в гостинице. Через неделю мы отправимся в полёт над Ла-Маншем, а на твой День рождения уже будем здесь. Ну как, тебе нравится? Сказанное не укладывалось в голове, но она верила ему, верила каждому его слову и чувствовала в его глазах, во всём нём дух предстоящего приключения. Неужели и правда — она познакомится с миром, изучит частичку неизведанного, ощутит наконец, каково это — видеть вокруг себя новые краски, новые приключения и новых людей? Это всё равно что открыть новую планету! Жизнь так коротка. Лили выпадало так много шансов с ней расстаться, столько её бросало на грань… Никто не может сказать, что будет с ними завтра. Кто пообещает ей, что она переживёт следующий год и успеет насладиться своей мечтой, на которую, вроде, уже и наивно было рассчитывать? Вместо ответа Лили порывисто обняла его, пряча лицо с застывшими в нём слезами. — Спасибо. Ты не знаешь, как я об этом мечтала. Часы измеряли секунды до полночи. А внутри сердце, перегоняя их ритм, трепетало от благодарности неведомому — судьбе, року или фортуне, что свели их вместе. Кто творит историю? Что её творит? От скольких обстоятельств зависит то, чем завершится человеческая жизнь: умрёшь ты на исходе века в окружении родных людей или сгоришь за миг на рассвете юных лет… В этот момент ей было всё равно, чем закончится их собственная история. Даже если им обоим суждено умереть и занять место среди бесчисленного множества поломанных судеб, они покинут этот мир, будучи уверенными, что познали чары абсолютной человеческой любви. А над любовью ничто не властно — даже смерть.