Как у всех

Он честно хотел бы, чтобы у них с Фуго было всё как у всех. Чтобы они завтракали — вместе, вместе ходили за покупками, а потом вместе готовили маринару, которая, как всегда, получится дерьмово, и они пойдут в ближайшее кафе. Чтобы они ходили в кино, а потом долго спорили, потому что одному фильм понравился до чёртиков, а второй краснел от испанского стыда или вовсе заснул. Чтобы синяки не появлялись. Чтобы раны заживали быстрее. Чтобы он напрочь забыл такое слово, как «бинт». Чтобы Панна целовал его в макушку, потому что ему хорошо, а не потому, что плохо. Но вместо этого он получает чищеный апельсин — сок течёт по пальцам вниз, кислотным языком облизывая рдеющую содранную кожу костяшек. Наранчу пробирает до костей, но он не всхлипнет, даже не зашипит — потому что этот апельсин дал ему Паннакотта. Потому что со вчерашнего вечера они ещё так и не говорили, и он не может позволить себе такую роскошь, как эмоции. (А целый день — это очень, очень долго. А ещё больно, потому что Фуго даже не смотрел на него.) А сейчас пялится так, как будто готов высосать душу. Он ждёт — малейшего движения века, лица или рук, и откидывает толстую счищенную кожуру прямо на пол. Пальцы покрыты липким маслом, а запах цитруса продрался в слизистые, пытаясь добраться до мозга. Этот апельсин — искромсанный, с сорванной белой кожицей, куцый кусок материи с горько-сладким ароматом, а ещё очень спелый, и ты только пальцем надави — и он расколется пополам, прыснув едкого сока тебе же в глаза. Совсем как Наранча сейчас. И он разламывает, и только брови на его лице сдвигаются — сок ведь жжётся, кажется, что разъест пальцы до основания, и парень не разделяет — он рвёт и тут же кладёт дольку в рот, бросая колючий взгляд на парня напротив. И рту больно, на рту рваные трещины обветренных губ и от коротко обстриженных ногтей Фуго. Сок капает с подбородка, и даже из глаз уже начинают сочиться слёзы, вот только Наранча не хочет проигрывать, поэтому всё смотрит и смотрит своим бритвенным взглядом, позволяя едкой жидкости впитываться в его открытые раны, как воде в губку. И Паннакотта не выдерживает, ёжится, встаёт и вырывает фрукт из цепких пальцев Наранчи, швыряя куда-то на стол или на пол. — Ты прав, Наранча. Я ублюдок. Изгвазданным лицом он впечатывается в живот Фуго, и чувствует, что прилипнет, если останется так секунд хоть на десять, но жмётся ближе, жмуря глаза и обвивая руки вокруг худощавого туловища. — Ты знаешь, что я наговорил это с горяча, — почти шепчет он, и руки всё ещё болят и теперь, влажные и липкие от сока, неловко льнут к спине Фуго, а ладони Паннакотты, тоже липкие, но до одури пахнущие цедрой, вплетаются в смоляные волосы, прижимая за затылок к себе. Фуго опускается, припадая губами к тёмной макушке — почти так же, как хочет Наранча, но наверняка он сейчас хмурится, или винит себя, или что ещё похуже, о чём не сильно любишь задумываться в хорошие времена. Когда он прекратит мучить Наранчу — вопрос один, но когда перестанет мучить себя — вопрос совершенно другой категории. Он уже смутно вспоминает причину их драки — то ли кофе, то ли грязная посуда, но слово за слово, и Фуго грозится, что ещё одно слово, и он вымоет его рот с мылом, а Наранча же неугомонный, и слово слетает, да даже не одно, а много больше, и вот его голова уже в раковине, больно бьётся теменем о латунный кран, а хваткие руки Паннакотты пихают кусок мыла прямо ему в рот, но рот ведь закрытый, и Фуго пытается разжать его, до посинения впиваясь пальцами в плотно сжатые губы. Наранча уже чувствует, как под напором ледяной воды что-то назло тёплое стекает по его губам и подбородку вниз, и тут же удачно выхватывает нож, задевая руку Паннакотты, и теперь не так обидно, потому что не один он в крови, и Наранча уже спустя время благодарит обстоятельства за то, что Фуго не успел схватить железную губку. Объятия — это же почти как у всех, верно? Приятно… И пальцы уже прилипли, и апельсин уже сохнет, и с губ слетает шёпот извинений — но его хватают за челюсть, больно, конечно, но не с желанием причинить боль — Наранча по глазам это видит. И говорят ему голосом таким сипло-гортанным, что не смей извиняться, хотя сам не извиняется тоже, лишь спустя секунду целует. Всё ещё больно. Наранча думает и закрывает глаза. Нет, как у всех у них точно не будет никогда.