Тьюринг и Милкшейк

      Кью еще не спит; он, конечно, уже в постели, но еще дописывает комментарии к коду, который прислал ему R. Милкшейк храпит в ногах, усыпленный дробью дождя на подоконнике, Тьюринг еще колупается в лотке, но тоже скоро придет, и тогда Кью планирует закрыть ноутбук и все-таки лечь.       Планы идут к черту — как и всегда, когда в деле замешан один конкретный агент.       Рабочие часы истерически мигают и пищат на тумбочке, привлекая внимание: кто-то очень настойчиво пытается выйти с ним на связь. Кью вздыхает, принимая звонок: вряд ли это что-то срочное, из его агентов в поле сейчас только Бонд, и тот уже закончил и должен вернуться в управление к утру…       — Открой окно в спальне, быстро, — требует Бонд из часов, и Кью, не задавая вопросов — нет времени, — выскакивает из кровати, распахивая фрамугу и отгоняя проснувшегося Милкшейка к двери. Тьюринг озадаченно мяучит из коридора и шипит, когда через пару секунд в окно вваливается Бонд — мокрый, задыхающийся, без пиджака. Вволакивает за собой через подоконник винтовку. На раме остается темный след: кровь.       Бонд пытается встать, путается в ногах и падает обратно на пол; Кью не раздумывает: выхватывает у него винтовку, вскакивает на кровать, прислоняясь спиной к стене рядом с окном:       — Сколько, где, как выглядят? — отрывисто требует он. Бонд соображает настолько медленно, что его хочется убить вместо тех, кто загнал его к Кью в квартиру во втором часу ночи. Почему все удивляются, что в критической ситуации Кью может быстро принимать решения, зато никто не обращает внимания, когда Бонд, полевой агент, которому как раз положено это уметь, тормозит, как Пауэр Макинтош девяносто четвертого года? — Ноль-ноль-семь!       — Трое в одинаковых черных куртках и темных очках, — просыпается Бонд. Он все еще тяжело дышит. — Были на улице, сейчас уже, может, на лестнице. Предохранитель…       — Не пускайте Милкшейка к окну, — перебивает Кью, проводит пальцами по прикладу; в прицеле появляются направления, в которых тепловизор обнаружил живых существ. Четыре сигнатуры, все — внизу.       Кью спускает курок три раза, секунду смотрит через прицел на Луизу, кошку из квартиры на первом этаже, и опускает винтовку. Трет глаза под очками.       — Вам нравится меня оскорблять, я знаю, но напоминать мне снять предохранитель, когда я спасаю вам жизнь, слишком даже для вас. Я конструировал эту винтовку. Как вы думаете, я знаю, как работает ее предохранитель?       Бонд выпускает Милкшейка — все-таки поймал, хорошо, — и поднимает руки в молчаливом извинении.       — Более того, я знаю, что… — Кью поднимает часы с матраса, подключает их к винтовке, смотрит статистику и раздраженно вздергивает брови, — …вы пропускаете мимо ушей половину инструктажа по оружию, который я даю. Тепловое обнаружение было использовано один раз с начала миссии. Мной. Только что.       — Если я беру винтовку, я знаю, куда стрелять, — ворчит Бонд и морщится, пытаясь подняться с пола; рубашка у него на боку вся в крови, и Кью смягчается, подхватывает его под мышками, помогая по мере сил: Бонд адски тяжелый. Тот благодарно улыбается уголками губ, и Кью не может не улыбнуться ему в ответ.       — Дежурный, — говорит он в часы, и циферблат загорается, отвечая сонным голосом Брайана:       — Слушаю?       — Кью, — представляется Кью, потому что Брайан редко смотрит, кто звонит, и он не в настроении ему на это указывать. Бонд касается его голой поясницы, Кью ловит руку, машинально сжимает: у него холодные пальцы. Смотрит выразительно через плечо, но Бонда уже повело: он шагает вплотную, касается губами плеча — прикосновение колючее от щетины, — прижимается лицом к затылку, и Кью неслышно вздыхает, возвращаясь к разговору: — Нужна чистка, у меня под окнами, три трупа, наша винтовка, «Филлан-четыре».       — Боже, Кью, ты в порядке? — взволнованно спрашивает Брайан, и Кью прикрывает глаза:       — Да. Чистка, пожалуйста, побыстрее, это центральный Лондон.       — Конечно! — Брайан торопливо стучит по клавиатуре. Мнется, неуверенно желает: — Спокойной ночи.       — Спокойной ночи, — вздыхает Кью и сбрасывает звонок. Разворачивается к Бонду лицом, не выпуская его согревшейся руки, смотрит требовательно: — У меня еще планируются проблемы сегодня ночью?       — Нет, — качает головой Бонд.       — Ты уже сообщал мне, что миссия закончена успешно, пять часов назад, — напоминает Кью, и Бонд улыбается ему глазами:       — Обещаю.       Кью позволяет себе облегченно прислониться лбом к его мокрому плечу. Бонд кладет ладонь ему между лопаток, мягко прижимает, замечает вдруг:       — А говорил, что спишь в пижаме.       — Я в пижаме, — устало возмущается Кью, отстраняясь и щелкая резинкой штанов, и крепко берет Бонда под локоть: — Пойдем. Обработаю твой бок.       Он притаскивает из ванной большую агентскую аптечку — лучше переготовиться, чем недоготовиться, — сажает Бонда на стол в кухне, расстегивает на нем рубашку. Осматривает ранение, вытирает кровь и промывает — всадили пулю, ничего интересного. Выходного отверстия нет.       — Ляг, мне так будет удобнее, — решает Кью и, когда Бонд откидывается на локти и устраивается спиной на столешнице, некстати вспоминает, как сам лежал на ней — раскинутый, Бонд жарко дышал в шею, скрипели ножки. Невольно кидает взгляд на его лицо; судя по взгляду, Бонд думает о том же, и Кью отворачивается. Откалывает носик ампулы, опускает в нее иголку.       — Что это? — хмурится Бонд; Кью продолжает набирать шприц, не обращая на него внимания:       — Лидокаин.       — Кью, — сдержанно, но все-таки немного снисходительно начинает Бонд, приподнимаясь на локте, — обычно я делаю это сам, ножом, это совершенно…       — То, что ты можешь потерпеть, не значит, что ты должен, — отрезает Кью, стучит по шприцу и давит на поршень, чтобы выгнать пузырьки. — Ты же не спишь на полу, если есть кровать. Лежи смирно.       Бонд, на удивление, больше не возражает. Кью обкалывает входное отверстие, подтягивает себе стул: анестезия схватится через минуту-другую.       — Спасибо, — говорит Бонд негромко, когда Кью включает фонарик на телефоне и берется за щипцы. Тот пожимает плечами, сосредоточенно поджимает губы. Он ненавидит вытаскивать пули.       Бонд этого, к счастью, не знает.       Кью понимает, что ампулы лидокаина недостаточно, чтобы полностью погасить его неумелые колупания глубоко в ране, но у Бонда не напрягается ни единый мускул ни до, ни после того, как пуля со звоном падает в забытую на столе кружку, и Кью благодарен ему за самоконтроль.       Шить он ненавидит чуть меньше, чем вытаскивать пули.       Бонд сидит рядом на диване, высушенный, зашитый, переодетый и очень теплый; Тьюринг лежит у него на животе, урча, и возможно… возможно, Кью ему немного завидует. Самую малость. С другой стороны, не то чтобы он умеет урчать, так что…       Он устало съезжает по подлокотнику на сиденье, когда Бонд берет его за щиколотки, закидывая его ноги себе на колени, рядом с Тьюрингом.       — Я не думал, что у тебя такая маленькая спальня, — говорит Бонд негромко, и Кью морщится:       — Это центр Лондона. Ты представляешь, сколько тут стоит недвижимость?       — У тебя ипотека и два кота, которых надо кормить, — вспоминает Бонд, и Кью раздраженно пожимает плечом. Тот молчит какое-то время. — Ты поэтому не хотел меня туда пускать?       — Ты поэтому выбрал влезть в мое окно? — устало отбивается Кью; если Бонд чего-то хочет — он этого добивается, Кью выучил это еще после их первого поцелуя, и его собственная неспособность Бонду отказывать не помогает вообще.       Все три… или четыре… ладно, все шесть раз, когда Бонд бывал у него в квартире, Кью не пускал его в спальню — Бонд не настаивал, так что у него неплохо получалось, — не потому что стеснялся чего-то или что-то прятал, а потому что… Потому что Бонд появился в его жизни вне работы так быстро и так оглушительно, что Кью боялся впустить его во все углы на случай, если он так же стремительно исчезнет. Они целовались семнадцать раз, занимались сексом дважды здесь, еще трижды — у Бонда и однажды — на работе, и Кью все еще понятия не имел, что с ним происходит. С ними. Есть ли «они» вообще.       — Твоя квартира — единственная точка на четыре квартала, обозначенная как «лояльная», — возражает Бонд, осторожно гладит выступающую косточку у Кью на лодыжке. Медлит. — Извини, если я… нарушил твое личное пространство. Я не собирался.       — Забудь, — вздыхает Кью и прикрывает глаза. Пальцы Бонда на коже ощущаются очень остро.       — Если я разложу диван, ты сядешь рядом со мной? — спрашивает Бонд, и Кью приоткрывает один глаз. Ловит себя на том, что улыбается, — в основном потому, что Бонд улыбается ему в ответ. Он медлит с ответом несколько секунд — больше из вредности, чем из нежелания, — и протягивает руки:       — Давай мне Тьюринга, он тебе не простит, если ты просто возьмешь и встанешь.       Бонд снимает Тьюринга с себя — Кью подбирает ноги, вдруг вспомнив, что они все еще у Бонда на коленях, — перекладывает его Кью на грудь. Раскладывает диван и чешет Милкшейка, прибежавшего на шум, между ушами. Кью отдает ему Тьюринга, чтобы лечь вдоль и переложить подушки, и Бонд, осторожно опустив кота, устраивается рядом, накрывает руку Кью и касается носом его голого плеча.       — Не знал, что ты стреляешь, — замечает он негромко, и Кью вздыхает и закатывает глаза:       — Я квартирмейстер, Ноль-ноль-семь, если меня раскроют, моя жизнь зависит от того, насколько хорошо я бегаю и стреляю.       — Ты проходил базовые тренировки? — удивляется Бонд, и Кью пожимает плечом, фыркая:       — Как и любой, кто может оказаться в поле.       — Вместе с бесполезными агентами, пережитками прошлого? — поддевает Бонд. — Не знаю, как ты это вынесешь.       — С профессионализмом, если тебе это о чем-нибудь говорит, — ворчит Кью и отмахивается от любопытной морды: — Милкшейк, уйди.       — Всегда было интересно, как ты умудрился назвать одного кота Тьюрингом, а другого — Милкшейком, — оживляется Бонд, придвигаясь ближе еще на миллиметр. Кью быстро облизывает губы, стараясь это игнорировать.       — Один из них достался мне в наследство от хозяйки квартиры, его называл не я.       — Милкшейк, — понимающе кивает Бонд, и Кью морально готовится к его насмешкам, прежде чем признаться:       — Тьюринг. — Бонд молчит, молчит достаточно долго, чтобы Кью не выдержал и повернул к нему лицо, вздыхая: — Да, я назвал кота Милкшейком, что теперь…       Он недоговаривает, потому что Бонд смотрит на него в упор с совершенно непонятным выражением лица. И в следующее мгновение его целует.       Кью подается к нему тут же, не думая, кладет ладонь на затылок, чувствуя, как Бонд крепко прижимает его к себе, обняв поперек спины. Неожиданно остро чувствуется, что последний раз они виделись почти три недели назад, перед тем как Бонд отправился на миссию, неожиданно затянувшуюся вдвое. Кью вспоминает сразу все случаи, когда Бонд, связываясь с ним по поводу миссии, говорил вещи, которые… которые, в целом, ничего такого не значили, но почему-то отдавались у Кью в животе теплом и зудом, и он, не зная, как реагировать, поспешно переводил тему.       Кью отстраняется, вдруг подумав о другом.       — Ты ранен, а мне завтра на работу, — твердо напоминает он, старательно скрывая сбившееся дыхание, и Бонд смотрит на него, моргая, как будто вообще не понимает, при чем тут это.       — Я просто хочу тебя поцеловать, — говорит он негромко, и Кью чувствует себя очень глупым, а потом еще и очень жестоким, потому что Бонд спрашивает голосом, который решительно невозможно вынести: — Можно?       Кью целует его сам.       Слышно, как Милкшейк спрыгивает на пол и уходит спать в кресло: он становится забавно брезгливым, когда дело доходит до человеческой возни.       Бонд проводит носом по его щеке, обнимает крепко, почти судорожно, когда Кью прижимается к нему, как будто очень давно хотел, но не знал, можно ли. Касается губами волос. Кью медленно гладит его по спине тяжелой рукой, вдруг вспоминая все их объятья сразу: утренние, вечерние, быстрые и по нескольку часов под кино, те, когда Бонд возвращался с задания, — и с удивлением понимая, что Бонду это, кажется… нужно? Он не спрашивает, как его миссия, он и так знает, как — в конце концов, Бонд действительно звонил ему с отчетом пять часов назад, и там было больше неприятного, чем приятного, — только кладет голову на плечо и сжимает его сильнее. Бонд вздыхает, тоже усиливая хватку, настолько, что Кью буквально не может вдохнуть, но он почему-то не против: только прикрывает глаза, осторожно целуя Бонда в щеку, — щетина колется, но разок можно и потерпеть, — прижимается лбом.       Бонд расслабляет руки и гладит его по голой спине кончиками пальцев, совсем невесомо, пока Кью пытается отдышаться. Поднимается на локте, глядя нечитаемыми глазами, и, сняв с Кью очки, бережно целует его лицо, шею, плечи — Кью обнимает его за голову обеими руками, и Бонд ложится ухом к его груди, как будто слушает сердце. Обнимает Кью за пояс, снова ненадолго сжимает. Кью знает это чувство, когда хочешь втиснуть другое живое существо в себя так, чтобы вплавиться полностью, никогда больше не отпускать, вечно быть одним целым, поэтому только молча разбирает его высохшие волосы, зарываясь в них пальцами.       — Во сколько тебе на работу? — вдруг спрашивает Бонд, и Кью опускает ладонь ему на шею:       — К одиннадцати. Часов на шесть, ничего особенного нет, надо будет посмотреть на пару проектов и проверить, что для миссии Ноль-ноль-девять все готово. И твою закрыть. — Бонд неуловимо поводит плечами, когда Кью гладит его загривок, и от этого у него по рукам идут мурашки. Он прикрывает глаза на мгновение, ловя это чувство, прежде чем продолжить: — У тебя выходной. Потом начнешь готовиться к следующей миссии, у меня уже есть большая часть материалов, но вылетаешь ты только в следующую среду.       — Куда? — тихо спрашивает Бонд. Проводит по его боку кончиками пальцев. Кью улыбается.       — Сеул, расчетно одиннадцать дней. Вылет в среду, в семь вечера.       — Это почти через неделю, — замечает Бонд. Кью кожей чувствует, что он улыбается, и фыркает:       — Мне опять ждать безвкусную открытку с видами города? В этот раз, между прочим, не пришла.       — Я отправил, — возражает Бонд и даже поднимается на локте. Кью смеется: он не ожидал, что какая-то открытка вызовет в нем столько возмущения. Бонд смотрит на него несколько секунд, прежде чем спросить: — Если я принесу твои одеяло и подушку, ты…       — Просто лежи, — улыбается Кью, касаясь его лица. Бонд ловит его запястье, прижимается к пальцам щекой, закрыв глаза на мгновение, и поднимается. Поясняет:       — Хотя бы одеяло, иначе ты замерзнешь.       — Тогда и подушку возьми, — фыркает Кью, и Бонд поднимает брови. Тот пожимает плечами: — Все равно идешь.       Когда Бонд кидает в него подушкой и сваливает на диван оба одеяла — да, Кью мерзнет, что в этом такого, — Кью неожиданно чувствует, что у него слипаются глаза. Бонд, посмотрев на него, подбирает с дивана очки, чтобы положить их на стол, встряхивает одеяла и ложится рядом, прижимаясь к его спине. Кью накрывает его руку и чувствует, как Бонд ощутимо обмякает всем телом от прикосновения.       — Спасибо, — вдруг говорит он, и Кью даже просыпается на мгновение, моргает недоуменно, отпихивая сующегося в лицо Тьюринга: сообразил, что люди закончили буянить и собрались спать, и пришел лежать у подушки. Милкшейк должен скоро забраться в ноги; судя по возне, они с Бондом пытаются поделить между собой кусок дивана.       — За что? — Бонд колюче целует его в плечо:       — Окно. Винтовка. Чистка. Перевязка.       — Перестань, — перебивает Кью, ежась непонятно от чего. Бонд хочет сказать что-то еще, но послушно замолкает. Лежит, зарывшись носом в кудряшки Кью — Кью не знает, почему ему не щекотно и не тяжело дышать, но слишком устал, чтобы это выяснять. Тем более, это Бонд: проще астрофизику понять, чем его. Астрофизика логичная.       — Что ты делаешь завтра вечером? — спрашивает Бонд, помолчав, и Кью пожимает плечом:       — Сижу дома с котами.       — Посмотришь со мной кино? — Кью закусывает губу, мнет одеяло в пальцах; ладонь Бонда под второй рукой кажется обманчиво спокойной.       — Ты соскучился по тому, как я поверх половины фильма жалуюсь на то, какое он недостоверное дерьмо? — ворчит Кью.       — Очень, — признается Бонд, и Кью может только сжать его руку в ответ.              Просыпаться рядом с Бондом неожиданно — и неожиданно приятно; он теплый после сна и все еще обнимает Кью одной рукой.       — Полотенце в шкафу вон там, твоя зубная щетка стоит в стаканчике, я ее не трогал, — зевает Кью. Бонд целует его в затылок, прежде чем уйти в ванную. Шумит вода.       Тьюринг оглушительно мяукает ему в лицо, Милкшейк тыкает лапой с другой стороны, щекотно обнюхивая ухо, и Кью морщится и смеется, вставая:       — Ладно, все, хватит, я иду вас кормить, иду.       Кью считает оставшиеся банки с кошачьими консервами в шкафу, когда Бонд обнимает его со спины и кладет голову на плечо. Кью бездумно находит его рукой и гладит по щеке — все еще щетинистой, влажной после душа.       — Колючий, — бормочет Кью машинально, вздрагивает от звука собственного голоса и сбегает в ванную.       Бонд поставил чайник и теперь сидит за столом, гладя снова залезшего на него Тьюринга. Милкшейк сидит на соседнем стуле, разглядывая его издалека: он долго привыкает к новым людям.       — Была в почтовом ящике, — говорит Бонд, и Кью замечает на столе открытку, берет ее в руки. Он ожидает увидеть яхты или какой-нибудь ужасный вид на Монако сверху, но на картонке фотография какой-то улочки: цветы на подоконниках, побитая брусчатка. На обороте написано «JB» и наклеена куча марок, видна пара штампов. Бонд смотрит на то, как Кью вертит в руках открытку, и говорит: — Если ты кидаешь их в шредер, я не обижусь.       — Я закладываю ими книги, — машинально отвечает Кью и вскидывает голову: — Что у нас происходит?       Бонд смотрит на него несколько секунд, прекратив гладить Тьюринга. Говорит медленно:       — У тебя стоит моя зубная щетка. — И, поколебавшись пару секунд, добавляет: — Ни у кого никогда не стоит моя зубная щетка.       И тогда Кью как будто видит его впервые. Бонд сидит у него на кухне, ждет закипающий чайник и гладит его кота; у Кью в ванной стоит его зубная щетка, в комоде лежит какая-то одежда — Бонд, переодеваясь вчера в сухое, взял свою футболку и свои джинсы. Бонд смотрит на него и молчит.       — Ты даже не знаешь, как меня зовут, — сглатывает Кью в последней попытке избежать того, что, кажется, неминуемо должно произойти, и Бонд спускает Тьюринга с колен, чтобы встать и подойти к Кью вплотную.       — Джеффри, — тихо говорит он, или, кажется, даже зовет, и берет Кью за руку. Заглядывает в глаза. — Что с тобой?       Кью закусывает губу и закрывает глаза. Слышно, как идут часы на стене.       Бонд гладит его руку, и Кью улыбается:       — Все хорошо, — и целует его, зарываясь рукой в волосы — потому что знает, что Бонду так нравится.       Бонд неуловимо улыбается ему в ответ, прислонившись лбом ко лбу и приобняв за пояс под кардиганом. Кью коротко целует его еще раз, прежде чем отстраниться и поправить очки:       — Если остаешься, то купи котам корма, пока я на работе, в углу стоит пакет, возьми такой же, его на две недели хватает.       — Тогда я куплю два, — говорит Бонд и улыбается ему в ответ.       — Главное не надорвись, — пожимает плечами Кью, и Бонд качает головой:       — Можно взять твою бритву?       Кью думает, что он мог бы купить себе свою, все равно пойдет за кормом, но потом представляет, сколько второй станок займет места у него на раковине, и передумывает:       — Бери.       Он достает из холодильника ланч в подписанном контейнере, берет яблоко из миски у раковины, убирает в рюкзак вместе с ноутбуком. Задерживается в дверях, потому что Бонд касается его плеча, и после этого Кью слишком сильно хочется развернуться и поцеловать его еще раз.       Кью идет к метро, поправляя рюкзак на плече, и думает о Бонде у себя в квартире, которого наверняка сейчас обхаживают Тьюринг и Милкшейк в надежде выклянчить второй завтрак. Думает о том, как Бонд заваривает себе чай, дождавшись чайник — он кипятится сто лет, Кью давно собирается его поменять и все время забывает. Думает об открытке на столе. О второй зубной щетке в ванной.       Они целовались девятнадцать раз, занимались сексом дважды у него, еще трижды — у Бонда, однажды — на работе.       А еще, кажется, они неприлично давно встречаются.