Азбука

Анна. Моё чертово имя Анна. Не Вилл, чьи буквы-загогулины струятся потоком в самом сознании, отпечатываясь проклятым ярко-рыжим цветом под веками, навечно опаляя дрожащие — чужие! — ресницы яркими сполохами, проносящимися в голове, и налетом оседает в кружку за завтраком. Безмолвной нитью стелется по горлу страх, жгучая ненависть с токсичными, оседающими пыльной пеленой желаниями причинить боль чужому, — теперь уже своему собственному, пора признать, прошло больше суток! — угловатому телу подростка, и меня трясет от омерзения, и плевать мне, что всего несколько лет назад я была почти такая же, только с копной русых волос. Великодушия ради никто ничего не замечают, а плохие дни бывают у всех, — верно, плохие дни это нормально, так ведь правильно?! — совсем не стоит волноваться, это пройдет, как грипп или ветрянка, не затянется больше чем на неделю с судорожно дрожащими легкими и рвущим глотку кашлем, станет лучше, ведь даже после самой темной ночи наступает рассвет, верно же? Гостей на этом празднике нет, да и зачем, никто же ничего не заметит, любимый свитер тот же — красный, с оранжевым горлом, — как и вся одежа в шкафу, вплоть до нижнего белья, — а что, какая тут может быть брезгливость, тело это же, до последнего клочка мягкой кожи с незнакомым запахом, — а ненависть и брезгливость к телу это уже совсем другое. Друзья закрывают глаза на её чуждость, это временно и от того стоит расслабить, все пройдет, не волнуйся, лекарство возьми в аптечке, а на столе заботливой, — чужой, — матерью оранжевыми плодами горят апельсины, — все верно, у Вилл ведь нет аллергии, — так что все будет замечательно, нужно только подождать неделю, не больше. Ее жизнь остается на оскалившихся зубчиках расчески вместе в лоснящимися до тошноты яркими прядями, со злости опадающими на пол целым комком, и желание побриться на лысо инфантильными иглами впивается в дрожащие гневно губы, и решетку мутным соленых капель сдерживает лишь обещание не плакать чужими глазами. Ёмоксть с эмоциями переполняется злобой и отвратительные жабы по всей комнате, и ключи в кармане от неродного дома, — это скорее похороны, а не праздник, — даже торта нет, только воображаемая свеча в честь прошлой жизни и никто не смеется, — перекраивать и настаивать свою сущность крайне неприятно. Жеманно улыбаясь, я кидаю взгляд на отражение, и плевать что последние два месяца мой собственный крашенный в каштановый весьма красноречиво отливал рыжим, — острые коленки хочется вырвать с мясом, затолкать поглубже ручонками-веточками в плоскую грудь и с наслаждением вдохнуть чужую — свою — кровь. Змеем ворочается предвкушение хруста ненужного для меня сердца Кондракара, чьи осколки радостно брызнут под моим каблуком, ломая принципы этого мира, превращая умелую иллюзию необходимости проклятого амулета, и оставляя эту вселенную такой же пустой, как и остальные. Ирма замечает первая, бросая удивленно-недоверчивые взгляды, пряча непонимание под хрупкой корочкой, и осторожно сторонится, поглядывая из-под сети ресниц, — но молчит, натягивая вежливую улыбку там, где это нужно, и послушно возвращая неловкие шуточки, — выжидает. Йодом это не лечится, не заклеивается пластырем и не растворяется под чудодейственным аспирином, когда чужая комната окружает со всех сторон, насильственно впихивая в рамки привычной всем Вилл Вандом и намертво склеивает с неродными вещами и людьми, прожигая кожу горящим ослепительно амулетом, — чувствует, зараза. Корни пуская в душу укрепляется обреченность, — не ломать зубы об металлическую вилку и не рыдать при виде ненавистной яичницы, — подстраиваться под незнакомую в своих желаниях личность, ломать свои предпочтения, ненавидеть математику и гореть общей душой для четырех незнакомых девочек. Лицо не мое, чужое, — маска с пластилиновыми эмоциями; и руки с нежными пластинками ногтей, скрюченными паучьими лапами, готовыми впиться в горло моему дрожащему подсознанию, не порабощенному еще, — и кошмары на чужой кровати мучают все чаще. Мама, — вот эта вот незнакомая женщина, — не тот дымчатый образ на кромке сознания, что от малейшего дуновения рассыпается, — и жгучим песком в горле застревает понимание, накатывается разрушительной бурей чужая жизнь, ненужная, совершенно другая. Нездешняя в мире, где порядки и законы уже давно озвучены, и страшно, — а что если действительно поймут все, узнают? — и улыбка неловкая, заискивающая, — нет же, я привыкаю, все хорошо, привет, — только вот под горлом лопается что-то с каждым наигранным доброжелательностью словом. Олицетворением двух возможных исходов стало взаимодействие с Кондракарским амулетом, — испытание за которым наблюдали все, нахмуриваясь, не желая пропустить ни мига происходящего, — мы едины, — и сполохами многогранных цветовых ответвлений под веками возникает понимание, что здесь все прошло гладко. Психосоматические образы струятся в голове, насмехаясь над миром меча и магии, рассыпаясь колокольчиками чужого смеха верой в добро и мудрейших, — не она это, как же не видно! — и все привыкают к новой, хмурой Вилл, рыжеволосому пятому элементу. Раскровененные пальцы царапают тонкие щиколотки, и желание убить тесную физическую оболочку, — преумножается в несколько раз, прыгая задушенными лягушками по всей комнате, — назло всем, кто ждал от этой никчемной девчонки подвигов. Седьмой день заканчивается нелегко, ломая вывернутое наизнанку тело, — не хочу быть здесь! — и я плачу, позабыв о глупом обещании, бью кулаками в безучастную стену и рву головы ненавистным лягушкам, — чтобы через несколько минут пришивать обратно. Тупиком возникает осознание несправедливости, и взметнувшаяся рука с амулетом, — просто пожелать расстаться с силой, здесь все на самом деле очень просто, — нерешительно останавливается, повинуясь чужой силе, обручем сомкнувшейся на висках. Угрозой становиться истончающий хрупкую душевную гармонию вопрос, — Вилл, все нормально? — о да, у Вилл вседействительно нормально, она мертва, а другой физический облик никогда не станет вам так близок, не объединит в великолепный единый инструмент. Фантасмагорией нависает чувство гадкого привыкания, обгладывающего желания из прошлого, расшатывая укоренившуюся ненависть и насмешку, мешая перебирать по полочкам собственные предпочтения в блюдах или одежде, любовь к тому, что было. Хуже всего мое сюрреалистичное желание действительно стать похожей, не сопротивляться давлением из воспоминаний всего происходящего, — здесь не место какой-то другой личности, отличной от Вилл Вандом, — и моя живая жизнь поспешно превращается в существующие только в голове образы. Цикады звенят над фисташковым мороженным, подбирая недостающие звенья к целостной картине, — меня настоящей осталась совсем уже немного, — но пальцы послушно сжимают ложку, а ноги перебирают педали велосипеда, и спина несет рюкзак в школу, через день обрастая крыльями. Чешуей наслаиваются сотни эмоций, — черт, а ведь её здесь действительно любили, — и я рву глотку, соскальзывая все ниже в пучину, цепляюсь рассыпающимися пальцами за стенки растерявшегося сознания, — вот она я, живая, не эта кукла! — а бездна смыкает беззубую пасть над моей головой, — не выберешься. Шепотом в уши стелиться осознание собственной пустоты, как личности действительно существующей, и шестеренка с отчаянием замедляет свой ход, присыпая пеплом горящее внутри кострище злобы и ненависти к чужому телу, — теперь чужого не остается. Щепоткой вбрасывает последнее слово Оракул, заканчивая это трудное заклинание борьбы и подчинения, и руки мои опускаются, сломленные чужой силой, более могучей, чем моя жажда старой жизни, — подумай, на твоих плечах ведь весь этот мир, — и мне теперь до отчаянных слез в горле не плевать. Эмоционально выжатая тряпичная кукла Вилл Вандом с чужой жизнью в голове — рухнет оторванными ногами сверкая, — и от того барьером возникает четкая грань между прошлым и настоящим, искренними эмоциями заполонившего призрака подростка с острыми коленками. Юродивый мир стелится под моими — чужими — ногами, — и я привыкаю, забывшись в непривычно мягком одеяле, затерев все родные воспоминания, накрыв жухлой листвой прошлых образов и желаний, оставив на кромке правды и сна только одну верную, затерявшуюся уже мысль. Я — не она. Да только и это уже не важно.