И гаснет свет...

      Нет места более презираемого богами, чем Тартар. Оно наполнено ужасом, криками боли и отчаяния настолько страшными, что даже всемогущие олимпийцы не захаживали сюда. Никогда. Души смертных только в этом случае были сильнее их, ведь у них даже не было выбора, настолько страх был тут всемогущ. Горе тем богам, кто волей мойр вынужден был захаживать сюда временами. И кто знает, что было на уме у тех, кто тут обитал...       Из последних сил, несчастная душа, пыталась в который раз уговорить неумолимого не перед кем перевозчика душ мёртвых, о пощаде. Как много было тех, кто и ранее пытался это сделать? Не перечесть. Но от чего в сердце теплилась надежда, что в этот раз получится?       — Никто не приходил просить за него, а ты пришёл. Даже его отец сейчас скорбит где-то в стороне, но не ты. Гермес, ты до последнего не сдаёшься.       Голос перевозчика был ровным и холодным, как льды на вершинах гор. Сам лодочник источал бесконечное безразличие и равнодушие. Глаза его были серыми, бесцветными, без малой искры жизни. И весь он соответствовал тому месту, где обитал.       — Молю тебя, ради того светлого, что ещё осталось в твоей душе. Не позволяй себе угаснуть в этой тьме. Отпусти его...я дам взамен всё что попросишь, только прошу...умоляю, не перевози Аполлона.       Глаза психопомпа были наполнены слезами, и он едва сдерживался, чтобы фонтан эмоций не захлестнул всю Преисподнюю. Когда-то ранее излучавший радость и тепло крылатый бог, теперь он разбит. Любовь его бессмертной жизни погиб, умер. И хоть он знал, что вернуть его за гранью возможного, Гермес так просто не сдастся.       — Здесь мне свет не нужен, психопомп. Ни к чему мерцать свече, если и поджечь нечем. Я не могу тебе позволить идти дальше. Лети домой.       — Нет, прошу. - крылатый бог схватил перевозчика за руку, в надежде обратить внимание. - Харон, ради того, что между нами было, ради всех тех светлых моментов. Неужели ты больше ничего не чувствуешь? Я в это не поверю. Умоляю...если всё ещё любишь меня, не перевози его.       Вкладывая во взгляд остаток своих тёплых чувств, со страхом и мольбой, сын Зевса смотрел на лодочника. Он уже чувствовал, как медленно его душа тает от могильного холода того, кто был ему не безразличен. Сердце принадлежало Харону, но душа…кто знает где она.       — Вспомни, как я заплетал тебе волосы, ведь ты никому ранее этого делать не позволял, даже Нюкта не смела. А помнишь, как ты подарил мне свой самый первый навлон? Тот самый, за который перевёз свою самую первую душу. Харон, ты ведь так его хранил, он был важен для тебя и я ведь его храню, я всё помню. Как много света ты мне давал. И в знак того, что ты мне так же сильно дорог, я хочу подарить тебе действительно важную для меня вещь. Это мои самые быстрые и любимые сандалии. Ранее я их хранил под стеклом и бережно вытирал с них пыль, прошу тебя, прими хоть это.       Психопомп вытащил из сумки сандалии, которые были слегка потёртые, а в крыльях не хватало нескольких перьев. Гермес дрожащими от неуверенности руками протянул их перевозчику. О, как он боялся, что не справится с задачей. Страх уже одолевал его светлую душу, холодными и мерзкими щупальцами окутывал сознание.       Харон молча взял сандалии, и долгое время изучал в них каждый изъян и неровность. Проведя по мягким перьям рукой, он вспоминал, какие на ощупь шелковистые кудри Гермеса. Как приятно зарываться в них руками, вдыхать их запах. Но нет, этого было мало, и лодочник понимал, что чтобы не предложил юноша – этого будет недостаточно. Он вдруг резко и неожиданно для всех скрутил их в руках, сминая сандалии, и ломая крылья. Бесценное подношение возлюбленного, которое бы хранил дороже всего Харон отбросил в Стикс.       — Ты бы никогда не сделал чего-то подобного ради меня, никогда, психопомп. И нет, это не подарок мне, а подношение, плата, и она не проходит. О, да ты готов расстаться скорее с собственной честью, чем с ним. А я что получу? Ношеную обувь? Но ты жалок, очень жалок Гермес. Убирайся из Тартара и никогда больше не появляйся тут. Слышишь?       Казалось, что больнее быть не может, и слёз уже не осталось. Ибо сейчас душа гонца была убита. Он всё потерял, он всех потерял. Что осталось? Бессмысленно существовать только ради исполнения обязанностей. Всё, чему была рада душа плута, отныне исчезло. Гермес не знал, как дальше быть. Слова палача Тартара стали мечом, занесённым над ним. Кто же знал, что самое бесчувственное существо одним лишь словом своим способно на такое?       — Так это конец Харон? Ты отвезёшь его в место, где обретают покой, и никогда, ни я, ни ты, ни он больше друг друга не увидим?       — Ни ты, ни я, не он, психопомп. Ты уповал на меня, но я тот, кто я есть. И нарушить законы мироздания не может даже Зевс. Что мертво, должно быть мертво. Ты ведь и сам это прекрасно понимал. Что бы я не чувствовал к тебе, сути это не изменит. Невозможно.       Всё так же холодно сказал перевозчик. Эти слова стали последней каплей для юноши. Он проиграл и сейчас признал это. Неспроста Харон носил звание неумолимого. Развернувшись, Гермес побрёл ленивой походкой к выходу из Преисподней, понимая, что был тут в последний раз. И более не спустится. Перевозчик смотрел ему в след, и золотистые волосы упали на глаза так, что даже вышедший из тени Аполлон не видел их. Никто не должен узреть, что из бесцветных серых глаз покатилась одинокая слеза, которая так больно обжигала бледную кожу.       — Ты всё сделал правильно. Я даже сам поверил твоей игре, лодочник. Ты бы произвёл фурор в Амфитиатре, будь ты жив, но увы.       Казалось, что Аполлон ликует, но даже у солнцеликого бога дрогнул голос. Даже его руки слегка подрагивали от волнения, ведь никто не знал, что в том месте, где достойные обретают покой. Харон слушал его молча, не оборачиваясь, склонив светлую голову. Ни один мускул не дрогнул. Олимпиец и не догадывался, какие муки Тартара испытывает перевозчик.       — Он бы мучился. Гермесу действительно лучше никогда тут не появляться, не смотря на указы Зевса. Это место воистину жуткое и страшное, а после всего ему будет больно даже дышать здешним воздухом. Харон, мы оба любим его, и поступили правильно. Так, как лучше будет для него.       Собравшись с силами, Феб протянул перевозчику плату, и простоял так достаточно долго. Медленно обернувшись, лодочник ни говоря ни слова взял навлоны, и ступил на лодку. Всю дорогу они молчали, никто не решался нарушить тишину. Слишком громкими были мысли, оглушительными. Стикс плескался о борт лодки, и где-то там, вдалеке помимо стонов мучеников, их жутких криков был слышен скулёж Цербера. Казалось, это было самое длинное путешествие по реке, за всю бессмертную жизнь обоих. И когда Аполлон ступил на твёрдую землю, когда направился в таинственную тьму, Харон окликнул его.       — Феб, ты был ранее единственным из олимпийцев, которые не гнушались спускаться сюда без веских причин, а по своему желанию. Ты играл мне на арфе, потому что сжалился. Твоя божественная музыка возродила во мне надежду на свет, желание к жизни, и я испытал лучшее в своём существовании чувство, которым упиваются всемогущие Боги. Проклятие ли это? Или дар? Бесценно или ничтожно? Действовал ты из благих побуждений? Всё равно, благодарю тебя за не безразличие. Ты навсегда останешься в моей памяти. Покойся с миром, Аполлон.       Олимпиец лишь кивнул головой, улыбнувшись лодочнику, и навсегда ушёл в иной мир, где обретают покой даже Боги.       Ещё мрачнее стала Преисподняя, ещё сильнее взвыли души, а Цербер жалобнее заскулил.