Без права на ошибку

***

      Огромный стадион. Десятки тысяч людей смотрят на парней. Их всего семеро на сцене, но на самом деле их — миллионы. Каждый поклонник вбирает в себя частичку их творчества и становится одним из.       Свет гаснет. Толпа смолкает и над стадионом повисает нетерпеливая и уже наполненная предвкушением зрелища тишина. Софиты загораются и всем видно Чимина, одетого полностью в чёрное, босого, готового отдать себя на все сто, сто один, тысячу процентов. Музыка начинается неожиданно, вместе с движениями танца гибкого Чима завораживая зрителя. Танец — это то, чем Пак живёт. Он чувствует себя живым, когда мышцы приятно ноют от тренировок, и он раз за разом повторяет, делает лучше, качественнее. Но сегодня особый день. Сегодня он будет петь в живую, без всяких бэков и любой помощи. Поэтому, когда танец заканчивается, он мягкими пружинистыми шагами подходит к стойке с микрофоном, только что выехавшей прямо из пола сцены, и обхватывает ладонями холодный металл. Грудь часто вздымается после танца, но Чимин берёт себя в руки, успокаивает дыхание, вслушиваясь в первые секунды песни, и начинает петь.       Ему часто говорят, что у него прекрасный голос. Чимин не согласен. В отличие от танцев, пение давалось ему тяжело, путём долгих и безрезультатных порой тренировок. Но сейчас он поёт для тысяч, десятков тысяч фанатов, лайтстики которых создают звёздный океан внутри помещения. Он всматривается в каждое лицо, которое только успевает различить, и берёт ноту за нотой, мысленно боясь припева, где он постоянно портачит на репетициях. Мокрая от пота рубашка неприятно липнет и холодит кожу. И вот куплет заканчивается, Чимин закрывает глаза. Он берёт первую сложную ноту, но со второй не справляется, голос срывается. Он закрывал концерт. И закрыл его ошибкой. Свет погас. К глазам подступили слёзы. Он тряхнул головой. Нет, прямо в эту минуту он не имеет право поддаваться чувствам, потому что им ещё прощальные слова говорить, саранхульки в зал посылать, весело дурачиться на сцене. Чимин почувствовал ладонь на своём плече: Тэ озабоченно на него смотрел.       — Чим, это всего лишь нота, — начал он, приобнимая Чимина в темноте погасшего стадиона. Даже лайтстики были выключены на эти две минуты. — Ошибки случаются. Ты всегда делаешь всё на высшем уровне…       — Но сегодня напортачил… опять, — Чимин благодарно хлопнул Тэхёна по спине и защурился от неожиданно загоревшегося света. Приблизил микрофон к губам. — А-а-арми! Я вас люблю! Спасибо за заботу о нас! — прокричал он бодро, будто не его только что накрывала грусть. Хотя, кто сказал, что она ушла? Она ненадолго отступила, чтобы собраться с силами и вернуться истерикой.       Все в семером они попрощались со стадионом, спели ещё одну песню и ушли за кулисы. Чимин сразу скрылся в гримерке, пока парни весело смеялись над шуткой Хосока. Чим закрылся в гардеробе, сполз по стене на пол, прижал ладони к лицу и… расплакался. Слёзы текли по щекам неконтролируемо, скрываясь где-то под воротом рубашки. Почему он опять налажал? Почему он не может сделать всё идеально? Почему это так тяжело ему даётся? Тэхён, Джин, Чонгук — все они не раз лажали в нотах, но почему именно Чимину так больно от осознания, что он не смог показать лучшее?       Он слышит, как за дверью кто-то ходит, раздаются голоса ребят и стаффа, а потом наступает тишина. Его не ищут, потому что часто у них бывает, что после концерта кто-то сразу уходит в машину и едет в номер, чтобы отдохнуть. Главное, чтобы не закрыли на стадионе. Завтра у них второй концерт, и его найдут, а то и ещё раньше, если Тэ опять ночью придёт в его комнату, чтобы поспать в обнимку. При мысли о Тэхёне Чим улыбается. Тэ совсем как ребёнок порой. Будь он сейчас рядом, он сел бы напротив, сказал бы какую-нибудь детскую скороговорку про то, что на обиженных и грустных воду возят и обнял бы крепко, поддерживая.       Но его рядом нет и Чимин падает в самокопательство с головой. Он вспоминает каждый раз, когда лажал, каждую ошибку. Он хотел бы отпустить, забыть всё это, но память возвращает всё забытое многометровой тяжёлой волной на плечи, затапливает, лишает воздуха. К глазам вновь подступили слёзы. Чим обнял собственные прижатые к груди колени и мерно покачивался взад-вперёд. Он напортачил. Чимин услышал тихие шаги за дверью. Кто-то сполз по стене с обратной стороны от него. Чим хлюпнул носом, но спросил:       — Тэхён?       — Не угадал, — раздалось хриплое и насмешливо-шепелявое из-за двери. Чимин узнает этот голос из миллиона. Именно его обладатель любил повторять, что у Чима лучший в мире голос. А ещё говорил, что любит его, но ни за что не начнёт эти обречённые отношения. Чимин любит тоже, но не верит в любовь, потому что любить — это принимать со всеми зарядами — и положительными и отрицательными.       — Шуга-хён? — ответом только подтверждающее хмыканье. — Айгу, зачем ты пришёл? Ты же с ног валишься от усталости после любого концерта.       — Как видишь, и без ног добрался, — с сарказмом, так ему свойственным, ответил Юнги. — Лучше ты ответь, почему тебя нет на ужине?       Чимин откинул голову к стене, специально быстрее, чем нужно, чтобы болью физической закрыть душевную. Ему вдруг стало тошно от самого себя: к нему пришли, поддерживать пытаются, а он молчит в тряпочку.       — Понятно, — не дождался ответа Мин. — Ты из-за этой чёртовой ноты?       Чимин сам не знает зачем он тогда кивнул, потому что Юн его не видел, но понял и без слов.       — Чим?       — Да?       — Расскажи, что на душе накипело. Я уверен, что смогу понять.       Чимин повернул голову влево и увидел в полутьме самого себя: глаза красные от плача, щёки алеют, яркие синие пряди на голове растрепались, пока он тут сидит среди курток. Зеркало он раньше не замечал. И почему-то начал ответ:       — Я ошибся… Вновь! Я не могу сделать лучше… Но я стараюсь! Я… Я… кажется, я ничего не могу сделать на все сто процентов, — говорил он куда-то между пальто и рубашкой в блёстках. — Каждый раз, когда я ошибаюсь, вы говорите, что это не так страшно, что всё можно исправить, но я вновь и вновь делаю ошибки! Мне больно… После каждого неверного шага я тону в собственном чувстве вины… Пойми, мы говорим о том, что нужно идти вперёд, любить себя, любить жизнь… а если один из семи её любить не способен? Если на каждую хорошую мысль о себе приходится по сотне плохих? Если после неверно взятой ноты я умираю от ощущения, что я предал? Что я не дал того, что я обязан был дать? Если я стою в душе, смотрю на бегущую воду и хочу утонуть, упасть, поскользнуться, выпрыгнуть из окна? Это страшно, Юнги. Ты говорил что-то вроде: ''Я боюсь падения, но не боюсь приземления?'' Так вот я боюсь каждого взмаха крыльев, ощущения потока воздуха между перьев и даже неверного вдоха! Боюсь испортить что-то, не суметь додать. Ты мне сказал, что это неважно. Как одна нота испортит концерт? Ты прав, никак. Но каждая моя ошибка — это свинцовой пулей между крыльев, к сердцу. Я не могу так, Юнни…       И Юнги врывается в комнату, откидывает в сторону мешающиеся куртки и прижимает его к себе. Чим дышит куда-то ему в шею, всё ещё дрожит от слёз и уже чувствует, как истерика накатывает вновь. Его слёзы бегут по чужой коже, скрываются уже не за его собственным воротом кофты, а в вырезе футболки Юнги, который сжимает его крепко-крепко, а потом обхватывает ладонями его красное лицо, узловатыми и длинными пальцами зарываясь в волосы немного, и говорит, смотря прямо в глаза:       — Никогда так не говори. Если ты не любишь жизнь, то не любишь ни одного человека. А ты любишь как минимум… — он запнулся, не решаясь это произнести, — меня?       А Чимин не понимает до конца его слов. Когда до него дошло, что это был вопрос, Юнги уже отчаялся, убрал свои руки от его лица и сделал шаг назад. Чимин испугался, что Мин сейчас уйдёт, схватил его за руки и прижался своими губами к чужим.       — Юнги, я боюсь, — шепнул он ему тихо, совсем близко к лицу, опалив губы дыханием. — Если я опять напортачу?       — То я всегда буду рядом и держать твою руку, чтобы успеть сказать, что не стоит бояться, — вновь обнял его Мин. — Пошли уже, грустняшка ты моя, а то парни сожрут всё. За ужин платит Хо, поэтому идём быстрее — халяву упускать не хочу, — за руку потащил Юнги Чимина к выходу.       Чимин не перестал думать об ошибках. Но теперь, когда он делал ошибку, то он знал, что всегда будет один человек, который не отвернётся от него никогда.