Томиока тоже человек

Томиоку среди охотников в принципе недолюбливают. Почему — сам он ответ не знал. Да и никто не знал, если так посудить. Взять и подойти к любому мечнику, да спросить «а что, собственно, не так?», вразумительный ответ получить очень маловероятно. Но а самому Томиоке плевать. Он только работу свою выполняет — отрубает демонам головы и рискует жизнью ради человечества. Как-то так. Судя по этому, можно найти ответ на вопрос «почему его недолюбливают». Потому что ему плевать. На большинство вещей, если так посудить. Ему плевать, как он выглядит. Ему плевать, какой силы враг. Ему плевать, как к нему относятся и что про него говорят. Редко Томиоку можно вывести на эмоции. Он абсолютно равнодушен ко всему. За редким исключением. Это-то всех и бесит. Его отстранённость ко всем, пассивность, и даже… отсутствие милосердия. Нередко охотники сочувствуют демонам, которых убивают, но Гию… он ни разу не сочувствовал. Ни одному. Но возможно, причина нелюбви коллег к нему — зависть. Обычная зависть. Как же?! Вот он может держать себя в руках и быть хладнокровным, а мы — нет? Его поощряют за отличную работу, а нас нет? Как же так. А вот так вот. Хотите что-то получить взамен — жертвуйте. Томиока жертвует эмоциями и репутацией, а взамен получает повышение, похвалу, ну и… побольше денег за выполненную работу. Но это второстепенное. Но не смотря на все эти печальные факты, есть у Томиоки Гию подруга. Ну точнее… девушка его считает своим другом, а он… ну… вы поняли, в общем. Гию не обращает на неё никакого внимания, в то время как Сасаки Цукино шутила, обсуждала всякую ерунду и просто пыталась весело проводить с ним время. Она не требовала от него ничего взамен. Просто болтала без умолку и даже не смотрела на реакцию Томиоки. И даже если бы смотрела, видела бы в его глазах либо раздражение, либо камень вместо лица. А если быть честным, то Сасаки любила Томиоку. Просто любила. Опять же, ничего не требуя взамен. Она даже как-то пыталась его поцеловать пьяненькая, когда они вместе с другими товарищами праздновали победу в очередном рейде на демонов, но лишь получила по лбу рукояткой катаны. После неудачного признания Цукино лишь нервно посмеялась и свела инцидент к шутке. Она легко отходила ото всех обид и прочего. К Томиоке Гию редко прикасаются — он не позволяет. «Моё пространство — святыня», — тон, не терпящий возражений. А вот Сасаки пропускает все его «бу-бу» мимо ушей и всё равно трогает. Специально или случайно — неважно. Поэтому Томиока помнит каждое её прикосновение в деталях, вплоть до ощущений. Вплоть до теплоты кожи. Вплоть до того, как мутнеет мир вокруг, как всё, кроме неё, выходит из фокуса. Почему, почему, почему? Вопрос кружит голову, но Томиока не находит ответа. Он не особо ищет. Он боится его найти. А Сасаки не спешит давать подсказки. Точнее, она даже не знает о таких переживаниях любимого, который её саму ни во что не ставит. Кажется, Цукино сама не понимает, к чему она движется. Вот так вот навязчиво проводить с ним время, улыбаться и шутить, постоянно перечисляя все его плюсы и не находя ни одного минусы. Всё это так нелепо. Всё это так невинно. Всё это так правильно. Она — он — они хотят сохранить это таким, какое оно есть. И желательно — ничего не разрушить по пути друг к другу. Оставить вот такие вот дружеские-недодружеские-никакие отношения. Но не разрушают только святые. Они святыми не были. У них есть пороки. Страхи. Желания. Наверное, проблема в том, что Томиока Гию не знает, чего хочет, а поэтому не знает, что выбрать. Точнее, он знает чего хочет, но отрубать бошки демонам — не единственная вещь на планете. Когда-то придётся остепенится. Она первая к нему прикоснулась. Почему ему нельзя? Возмущение Сасаки остаётся писком в голове. В реальности тёмного помещения Томиока не может отвести взгляд от её разбитой губы и невольно тянется к ней рукой. Сасаки, что удивительно, не отдёргивается, не шикает, не говорит ему остановиться и даже не морщится. Это всё — из-за него. И Томиока это понимает. Он замедлился всего на секунду — впервые задумался во время боя, чёрт возьми! — и вот, что вышло. Цукино серьёзно ранена и лежит в больничной палате. Картина маслом. Томиоке хочется смеяться. Томиоке хочется плакать. Томиоке хочется кричать. Он смотрит на неё несколько потерянно — что не так? Всё не так. Нелепости не остаётся. Невинность стирается с первым прожигающим взглядом. Всё правильно. И от этого только страшнее. Лбом ко лбу. Этот момент — что-то святое, что останется в их памяти рубцом, как после глубокой раны. Волна, прошедшая насквозь, ледяная и одновременно настолько горячая, что внутри пузырятся ожоги. Но его сердце остаётся нетронутым — он убийца демонов и времени на всякое что-то там у него нет. А ещё он забывает короткое и искренне до невероятности «прости». А Сасаки помнит всё до мелочей. Сасаки не жалко и умереть, прикрывая его спину. Когда Цукино ложится на спину с тихим стоном, Томиока вздрагивает. И это его пугает. Он беспокоится за неё не как за товарища, а как… за женщину, которую он любит? Нет-нет-нет. Ему чуждо это всё. Есть только работа и долг. Чувств нет. Но почему-то он держит лицо Сасаки в своих руках. Так нежно, словно стеклянную бомбу, которая может лопнуть и взорваться от одного выдоха. Поэтому Цукино не дышит и широко открытыми глазами смотрит на Гию? Он неуверенно приближается и оставляет лёгкий, чувственный поцелуй на её губах. В качестве извинения — Гию пытается себя в этом убедить. Она нервно облизывает губы и убирает его ладони от щёк. Ей не хочется, что бы он заставлял себя делать что-то из-за вины. В ней сейчас словно два стержня, которые рвутся сбежать от Томиоки и рвутся к нему. Но Цукино даже представить не могла, что это было его искреннее действие. У Гию какой-то перелив желаний. И он не стал поддаваться больше приливу нежности. Просто посмотрел на Сасаки своим обычным отстранённым взглядом и сказал: — Тебе нечего боятся, — едва слышно, шёпотом, — Я теперь… защищу тебя. — Да не надо! — весело вскрикивает Сасаки, и хочет заливисто засмеяться, как хватается за сломанные рёбра. Вместо смеха вырывается болезненное жалкое скуление. Томиока не выдерживает: поднимается на ноги резко и уходит из больничной палаты. Во всём виноват он. А ещё он понял, что смех Цукино стал для него слишком важной составляющей собственной жизни. *** Сасаки поёт, запрокинув голову к небу, она поёт и плачет, и её голос едва-едва дрожит, и Томиока вдруг перестаёт дышать, в горле собирается ком, не выходит ни звука, ни хрипа, а Цукино поёт, запрокинув голову, чтобы спрятать уродливое демоническое лицо, и плачет, сжав руки на животе. Её бледное лицо — резче, чем обычно было, принадлежит не ей, а точно призраку, и слова, которые Томиока не понимает, не может от шока понять, пронизывают его насквозь, залезая под кожу, впиваясь иглами, распыляя раскалённую сталь в кости и сотрясая их, словно хрупкую стеклянную постройку. Томиока Гию — идиот. И сейчас перед ним стоит его единственная подруга, которая его чисто и искренне любила, а он всего лишь идиот. Не смог защитить, хотя обещал. Даже полюбить её смог, но защитить — нет. И признаться в чувствах не смог. А теперь Сасаки Цукино — демон. Стоит перед ним, поёт и плачет. Мысленно просит убить её поскорее, пока она не сожрала десятки, сотни людей. Весь Томиока в одно мгновение становится хрустальным и дрожит от того, что видит, слышит, ощущает, как острые нити, скользящие по коже. Это не его — это её боль. Но разве можно настолько крепко ощущать чужое, как будто оно твоё? Он дышит ею. Он касается рукояти катаны, но полностью обнажить лезвие не может — сталь показывается чуть-чуть, лишь угрожающе отсвечивает на солнце. — Я хочу умереть от твоей руки! — истошно кричит Сасаки, падает на колени и изо всех сил впивается руками в землю, — Да сделай же ты это, чёрт возьми! Томиока сглатывает вязкую слюну. Он впервые… впервые чувствует сострадание, жалость, нежелание убивать демона. Потому что он… его любит. Впервые полюбив, Томиока должен это потерять. Почему так? Как же так случилось, что сейчас он должен собственноручно отсечь Сасаки голову? — Томиока, ты — пример для подражания! Прошу, сделай… — она схаркивает кровь и широко открывает глаза, — это… Он сделал. Томиока отсёк её голову. Одним быстрым чётким движением, сразу оказавшись за её спиной. Голова его была опущена вниз. Глаза, из которых текли горькие слёзы потери, прикрывала чёлка. Томиока до крови прикусил губу и с силой зажмурился. — Чёрт… — загнанно выжал из себя он. Молниеносно убрав катану обратно в ножны, Гию, утерев с щёк влагу, обернулся, и смирил мутным печальным взглядом тело любимой, которое через пару минут станет прахом. Она молчала, хотя ещё была возможность сказать последнии слова, но она упорно молчала и глотала слёзы. И он молчал. «Ну же, скажи ей, что любишь», — твердил внутренний голос Томиоки, но охотник усиленно от него абстрагировался. Прах тела Сасаки Цукино развеял холодный январский ветер. Успев схватить клочок её одежды, Томиока прижал его к груди и упал на колени, часто задышав. Так больно. Ему впервые было так больно терять кого-то. — Прости меня, Цукино. Я тебя… правда любил. С этого момента Томиока стал ещё более равнодушным и холодным к окружающим. Но в этот раз все его за это не недолюбливали. Все понимали, что даже Томиока Гию — пример для подражания, завидный охотник, такой же человек, способный испытывать чувства боли, утраты и сострадания.