1095 дней.

х х х

По сути, мой вид одиночества пережить тяжелее всего. Одиночество вовсе не означает, что ты заперт один в своей комнате. Ты можешь быть в людном месте и ощущать себя по-прежнему самым одиноким человеком, потому что никому по-настоящему не принадлежишь. — Фредди Меркьюри

В той жизни, которую они выбрали (во всяком случае — тешили себя именно такой формулировкой), буквально всё становится потенциальной угрозой. Тебе приходится прятать себя от всех, выставляя на свет лишь лучшие части. «Рабочую сторону лица актера». Знаете, да? Есть рабочая и не рабочая сторона. Можно подумать, что все стороны вашего айдола идеальны, но это ведь далеко не так. Он знает это. Они знают это. Поверни голову чуть выше, чуть правее, смотри перед собой. Покажи мне томление. Щелк. Внимание, которого ты жаждал со времен младшей школы, так по-детски упрямо, становится пыткой. Было бы так, если бы мама возвращалась с работы пораньше и правда рассматривала твои рисунки? Было бы так, если бы твой отец правда пришел на твой первый концерт, где ты отплясывал хип-хоп? Какая теперь-то разница. Очень удобно винить родителей в своих травмах, только вот они сами еще те эмоциональные инвалиды. Каждый любит по-своему, и чаще это выражается в красном конверте с хрустящими купюрами на праздники, ведь ради этого твоя мама приходила к полуночи, а отец и вовсе выпадал из твоего поля зрения. Они шли на бесконечные жертвы, вкладывая огромное количество времени и сил, чтобы потом с гордостью говорить соседям, что ты закончил Чунцинский университет бизнеса, да еще и международную школу дизайна и искусств. Ты делаешь это, чтобы мама улыбнулась. Ты делаешь это, чтобы отец похлопал тебя по плечу. Ты делаешь это и сбегаешь с середины праздничного ужина в свою честь, потому что репетиция, которая имеет кодовое название «Минчжу» — мама улыбается еще раз, ведь у ее мальчика есть достойная девочка. Правда, она её ни разу не видела, но ведь у ее А-Чжаня замечательный вкус и рассудительный разум, она просто не может быть пустышкой. Сяо Чжаню сейчас двадцать девять. Он сидит за рулем Бентли Континенталь. Черная, лощеная машина, которая «так ему подходит». Да неужели. Он затерян на одной из тысяч и тысяч улиц Чунцина, этого гиганта, который был его колыбелью. Казалось, если выживешь здесь, если будешь способен выбиться тут, то уже и весь мир не страшен. А мир оказался очень страшным. Чжань клацает по панели и из динамиков начинает литься музыка. Он открывает бардачок и вытаскивает оттуда маленькую пачку чипсов. На нем рубашка от Lagerfeld, брюки от Prada, лоуферы от Gucci. Если бы папарацци сумели сфотографировать его через тонированное лобовое стекло, рядом с этим фото в сети кто-нибудь добрый выписал бы цену каждого элемента. На Сяо Чжане еще трусы Calvin klein, если кому интересно. Чужие. Потому что трудно понять, где чье белье, когда оно все одинаковое, и на это они с Ибо уже давным-давно забили. Как и на многое другое в своей жизни. Телефон на соседнем сиденье оповещает о том, что у них сегодня свидание по WeChat. Чжань косится на него, но не берет. Еще десять минут, а Ибо может и опоздать. Сегодня его очередь набирать первым. Чжань откидывается на спинку кресла и закидывает очередную порцию снека в рот. Вкус сыра и бекона, хрустит во рту и шумит в ушах. Радио предлагает прослушать старый трек Acrush. Чжань невольно усмехается. Это было безмерно забавным явлением в 2017 году. Сяо Чжань отлично помнил этот момент, потому как в очередной раз подумал об абсурдности ситуации, но не высказался вслух. Было некому и незачем. Этот «бойз-бенд» выстрелил мощно, и что самое забавное — все участники на самом деле оказались девушками. Гендерная интрига. Новая планка. Тогда в китайских университетах прошла волна «выставки мужей»* и они выбились, тут же подхваченные деловитыми продюсерами. Чжань открывает глаза и откладывает пачку чипсов. Он никогда не хотел быть «мужем» огромного количества разнообразных женщин. Каким-то образом он умудрился стать не только им, но еще и сыном всех 40+, внуком всех 60+, и примером для подражания для такого же процента мужчин. Ну и не только. Забил себе теплое местечко во всех слоях возможной аудитории. Телефон начинает вибрировать и Чжань ловит себя на облегченном выдохе. Ибо даже не опоздал. — Привет? — …и тогда я не знаю, что я сделаю. О, привет. Я иду к машине уже, репетиция меня доконала. У новых парней колени деревянные, я не понимаю вообще. Трачу больше времени на то, чтобы их как-то… Да, мы заедем за курочкой. М-м? Чжань. Чжань-гэ. Как ты? Чжань усмехается. Странно, но в первые минуты их разговоров его всегда затапливает это чувство одиночества, хоть должно работать наоборот. Его нет только в том случае, если Ибо оказывается в шаговой доступности, и при этом вокруг нет толпы. Хуже всегда именно в такие моменты. Ты можешь дотянуться до него, коснуться его, но лучше этого не делать. Нужно дождаться, когда все исчезнут, либо сбежать самому, чтобы встретиться вновь. — Я в порядке. Расскажи про свой день. Сяо Чжань никогда не «в порядке» в последний год и это знают они оба. Но это именно та причина, по которой Ибо не начинает напирать, а рассказывает о своем «бредовом дне». Его достала агент, он хочет отработать фотосъемку с GQ за одну ночь, чтобы ее не растянули на двое суток, ведь это никому не выгодно. У него болит мизинец на левой ноге, потому что он долбанул его об косяк в номере. В Гуанчжоу целый день дождь и это тоже бесит, потому что покатать на скейте он может только в павильонах, и он уже не помнит, как ведет себя доска на асфальте. Сяо Чжань переключает Ибо на наушники и обнимает руль, слушая дальше. Слышится хлопок дверцы, он снова говорит Бингвену про курочку, и Чжань усмехается, когда слышит низкий бас водителя: «курица-курица, знаю». — Это твоя первая еда за день, Бо-ди? Ибо душераздирающе и наигранно вздыхает, из-за чего Чжань посмеивается. Одиночество постепенно отступает в тень. Оно все ещё здесь, выжидает, но пока что... — Мой день не такой насыщенный. — М-м. Всего лишь патриотичное интервью и день в рубке звукозаписи? — Мэйли снова тебе все слила, да? Ибо тихо фыркает в трубку. В самом начале их отношений Ван Ибо делал довольно дикие вещи. Его ревность не знала границ, была всепоглощающей, и порой Чжань задумывался, на кой черт он вообще все это затеял и как умудрился влипнуть? Нельзя было вовремя отступить, и все бы отмерло и забылось, как обычно и бывает? Но мешало несколько факторов. Во-первых, не отмирало и не забывалось. Во-вторых, когда он окончательно раздразнил Ибо, он вцепился в него львиной хваткой и отпускать не собирался, потому как это решение далось ему очень тяжело. А если Ибо решает, что он чего-то добьется и что-то будет его — у этого «что-то» нет других вариантов. Даже если оно пару раз умоляло себя отпустить. Ван Ибо не был настолько благородным, но в то же время оказался прав. Сяо Чжаня оскорбило бы до глубины души, если бы он хотя бы раз в порыве их ссор его и правда «отпустил». Послать в задницу и прижать потом к стене или повалить на пол — не считается. — Может тебе с ней пообщаться, чего мне звонишь, если все знаешь. — Это профилактическая ссора назревает или мне всерьез парировать? Теперь фыркает уже Чжань и трет у переносицы. — Прости, просто… правда тяжелый день. Только сейчас осознал, насколько. Я… не знаю. — Чего ты не знаешь, Чжань? У Ибо была уникальная способность. Талант. Он умел вытягивать из Сяо Чжаня то, что тот прятал и лелеял глубоко в себе. Как чертов фокусник, он доставал из него этот алый серпантин сомнений, боли, страха. Чтобы скомкать и выбросить. Чжань вздыхает снова. Мимо машины хромает какой-то дед. Его белоснежные волосы в свете холодного фонаря подворотни кажутся практически нимбом. Он уходит за угол и Чжань отворачивается. — Я… М-м. Просто перестал понимать, что вообще делаю и для чего. — Разочарован в том, как это выглядит на самом деле? Чжань молчит. Они с Ибо разительно отличаются в истоке. Для Сяо Чжаня быть певцом, актером и художником было огромной мечтой. Волшебным мыльным пузырём, который сияет на солнце и не смеет лопнуть. Для Ибо всё это было работой в первую очередь. Он подходит к ней серьезно, отдает всего себя, жертвует временем и силами ради танца, рискует и ведет борьбу. Но это работа. На той же полке, что и любая другая карьера. Труд, пот, ноющие икры и подворачивание лодыжек. Тонны развлекательного контента. Настоящей отдушиной были гонки. И все ради этого момента невесомости, когда ты разгоняешься достаточно быстро для того, чтобы мир вокруг наоборот замедлился. — Ты снова усложняешь, Чжань. — Я не думал, что придется бесконечно врать и играть в прятки. — М-м. Но мы не врём друг другу. Этого тебе недостаточно, да? Послушай. Да, мы с тобой… в заднице. Мы работаем в индустрии, которая так сильно боится потерять публику, которую считает узколобой и тупой, что да. Она лишь культивирует её узколобость и тупость. Играет на полутонах, на тайных желаниях и щекочет всем нервы. Но как только пахнет жареным — умывает руки, встает на сторону той самой аудитории, которую и воспитывает, и грозит пальчиком, параллельно продолжая выкачивать деньги. Никакого тебе светлого ореола прекрасного и важного. Но. Чжань. Вспомни. Что ты чувствуешь, когда стоишь на сцене и поешь? Умывать руки надо будет только тогда, когда ты не почувствуешь ничего. А пока что… всё это того стоит. Не так ли? — Я начинаю… сомневаться в том, что это стоит… нас? Настоящей жизни? — Чжань. Ты возненавидишь себя, если уйдешь. Возненавидишь нас, если уйдешь. Ты сейчас не дома, так ведь? Торчишь в какой-то грязной подворотне на радость местной шпане? — Возможно. Сяо Чжань слышит тихий выдох и практически видит, как Ибо усмехается сейчас. Сколько ему лет на самом деле? Сто? Как можно рассуждать так в его возрасте? Что делал сам Чжань в свои двадцать три? — Чжань-гэ, послушай меня. Ты знаешь, почему я на самом деле решился тогда, три года назад? Или уже четыре? — Без разницы. Не напоминай мне о скоротечности жизни. Ибо тихо смеется, затем шуршит чем-то и выдыхает после паузы: — Вовсе не потому, что Чжань-гэ весь такой удивительный, красивый, талантливый и так далее. — Мог бы и продолжить. — Молчи. Мне нравится слушать свой собственный голос, когда я говорю такие крутые вещи. Так вот. Я решился, потому что… впервые в жизни я осознал, как мне на самом деле одиноко, ладно? Все познается в сравнении. До встречи с тобой я толком и не чувствовал этого, такие страдания казались какой-то хренью, я думал, что я безмерно крут, так как не ною о таком даже самому себе. Парадокс, да? Только встретив тебя я почувствовал, как бесконечно паршиво мне было всё это время. И я же не дурак, чтобы это терять. Мы можем не говорить с тобой нормально больше месяца, но это не мешает нам спокойно обсуждать что-то и ржать, когда наконец-то это удается. Мы можем не видеться несколько месяцев кряду, но когда я обнимаю тебя, складывается ощущение, что мы виделись только вчера. Понимаешь, что я пытаюсь тебе донести? Потому что я сам не очень уверен… — Я тебя тоже. Спасибо. Я бы обнял тебя сейчас, но сам понимаешь. Между Чунцином и Гуанчжоу 16 часов езды по G76. — То, что ты забил маршрут в навигатор сейчас, это считай объятия и есть. — Когда ближайший чекпоинт у нас? Я буду в Нанкине девятнадцатого числа. — Это хорошо, потому что я буду в Шанхае с восемнадцатого до двадцать первого. До Нанкина оттуда три часа езды, так что… — Обниму тебя девятнадцатого числа в Нанкине. — Запишу в свой ежедневник. «Дорогой дневник, Чжань-гэгэ пообещал обнять меня девятнадцатого ноября в Нанкине. Не уверен, как мне себя повести потом, стоит ли его поцеловать и завалить, или может мне пора стать джентльменом и для начала заказать ужин в номер». — Сначала завалить, а потом ужин. Какой уж секс на набитый желудок. Ибо смеется и Чжань улыбается, жадно вслушиваясь. Смех Ибо приглушенный и немного хриплый, затем следует усталый выдох, который Сяо Чжань подхватывает и вторит собственным. — Чжань… Езжай домой, хорошо? И набери мне перед сном. Я ещё не буду спать. Мне завтра не рано, так что я хотел подтянуть подвески на паре скейтов. Поболтаю с тобой еще. Это лучше, чем снова включить телек в номере. Ладно? И передавай привет маме. — Хорошо, Бо-ди. Сфоткай мне свою курочку. — Раньше ты просил фоткать совсем не это. — Засранец. — И я тебя тоже.